О любви к сапогам

Ничего не хотел опорочить, никого не хотел обидеть. Просто рассказал всё как было. Потому что армия - это наше всё. И посередине всего этого – мы. И армии, в которой я служил - уже нет… А жаль. Школяр

Часть 1. Учебка

О чем вспоминают мужчины?
          Жарко. Как жарко в середине лета в Ташкенте!
          Мы сидим в большой комнате. На двери надпись: “УНЭО БМА” – когда-то мы знали, как её расшифровать, но жара выплавила все знания. Работа не идёт, и кроме жары для этого есть ещё одна веская причина – наш малолетний ученик Вова собрал своё первое “изделие” из двух кнопок и пускателя и теперь испытывает его. Женька Кузеванов (“Сколько можно говорить – КузЕванов, а не КузИванов!!!” – а я до сих пор не пойму, ну какая разница?) пришёл с утра пораньше и толстым проводом замкнул накоротко сетевой шнур. Теперь Вова пытается одолеть неизвестную хворь, которая овладела его драгоценным устройством. Он отважно втыкает вилку в розетку. Раздаётся громкий хлопок – на щите в коридоре срабатывает защита. Вова вынимает вилку, идёт в коридор, включает автомат, приходит и садится в позу мыслителя. Пять минут он гипнотизирует коробку с кнопками, затем резко вскакивает и втыкает вилку. Раздается хлопок…
          - Может быть ты ещё долго будешь бегать туда-сюда, как тыгдымский конь, - не выдерживает в конце концов Юра Арбузов. – Но мне страшно подумать, что будет, если защита в очередной раз вдруг не сработает….
          - А что будет? – заинтересовался Вова.
          - Ну, взорвётся что-нибудь в комнате, например – вилка у тебя в руке…
          Вова задумался. Потом резко вскочил и схватился за вилку. До розетки он не добрался – Серёга Димов метнул в него кусок канифоли.
          - Слушай, возьми тестер и прозвони всю цепь – вдруг где-то короткое замыкание.
          - Так бы сразу и сказали. – Вова не обидчивый, он берёт тестер и начинает тыкать щупами во всё, до чего можно достать в его коробке. Юра открывает рот, чтобы сказать, что тестер надо ещё и включить, но машет рукой….
          - Вот почему все мужики, как соберутся или, например, вмажут – начинают говорить о чём? – Юра Арбузов решил сменить тему.
          Общество тут же побросало не начатую работу. Все мы знали, что рабочее время создано для беседы, как птица для полёта. Не наговорился на работе – считай, день прошёл зря. Мы смотрели на Юру, а он, хитро щурясь, держал паузу. Первым не выдержал тягостного молчания наш семнадцатилетний гений монтажа.
          - О чём, о чём, конечно о бабах, - незрело предположил он и мотнул головой. Торчащий перпендикулярно его лбу огромный чуб плавно заволновался. Вся наша компания с интересом уставилась на это произведение волосяной скульптуры, похожее на собачью какашку. Наконец чуб остановился, Юра отвёл от него глаза и обозрел аудиторию. Больше желающих предполагать не было.
          - Ну, о женщинах это само собой – говорят, но это потом уже, это просто у тебя Вова сейчас ещё в голове нет ничего, кроме как девочек. Гм. А вот зрелые, ну, которые уже с опытом мужики… Вот у них какая самая такая тема, а? Хоккей там, футбол… А всё-таки самая главная, без которой не обходится? Я вот так вижу каждый раз, когда мы например вон с Димовым, или там с Женькой на грудь принимаем – о чём говорим?
          - Юр, ну достал уже! Давай, не томи! – это Женька не выдержал длинного вступления.
          - Так вот, – продолжил Юрка, - говорят они про то, как кто служил. В армии. Про армию говорят все. Это ведь для мужиков самая сладкая тема, чем сейчас ещё можно похвастаться-то?
          И тут я вспомнил своего замполита. Мы вдвоём с Шурой Безлюдко малевали огромный щит для ленинской комнаты, это была наша дембельская работа, а он стоял над нами и вещал: “Это вам сейчас кажется – скорее бы уволиться из армии, а вот пройдёт лет десять и вы будете вспоминать это время, как самые лучшие годы… Всем рассказывать будете, как служили…”. “Что б ты подавился”, – думали мы тогда, – “Чтоб ты сдох, гад, засунь себе свою армию в задницу, а мы уж как-нибудь обойдёмся! Дай Бог уволиться без проблем, и в гробу мы видали такие воспоминания, хрен там рассказывать – забудем, забудем как страшный сон!!!”
          Так это я всё к чему?
          Вот - послушайте, как я служил в армии…

Призыв – не лотерея, а верх идиотизма
          Военкомат – это сборище остряков-самоучек, а в призывную комиссию входят исключительно отобранные по особому чувству юмора люди. Меня долго расспрашивали, кем я хочу служить, краснорожий капитан с интересом рассматривал мои удостоверения наладчика-электронщика и радиста. “Значит, ты хочешь служить, чтоб иметь дело с радио? А на флоте не хочешь? А подводником? А пограничником? А лётчиком? Ну радио, так радио… Это решаемо.” - он сделал отметку в моём листке, - “Двадцать восьмая команда. Держи!” Я забрал у него бумажку, на которой было начертано “28” и вышел на крыльцо. Оглядев бурлящий лысыми головами двор, я увидел плакатик с этими же цифрами и поспешил туда. Там стоял такой же капитан, с такой же красной мордой. Но меня гораздо больше заинтересовали красные петлицы. Я знал, что у радистов они должны быть чёрными. “А в какие войска-то?” – спросил я у капитана. “Мотострелки, сержантская учебка!” “Но мне обещали в связь, я же умею работать на рации!” – я опешил, мне казалось, что произошла ошибка, такого специалиста, как я, Родина не могла разбазаривать в какой-то там пехоте! “Да у нас на каждой боевой машине есть рация!” – бодро ответил капитан, - “Наговоришься!” “И вообще – среднее время жизни солдата в современном общевойсковом бою не превышает трёх минут. Гы-гы-гы!” – добавил он, и мне стало весело.

Степь, где живёт старшина
          Мы сошли с поезда в непонятном месте посреди степи. Станции не было, только грунтовая дорога, пересекающая пути и переезд со шлагбаумом. Поезд уехал, и стало ясно, что нет никакой разницы куда смотреть – сопки начинались под ногами и не заканчивались нигде. Железная дорога терялась в сопках впереди и сзади. Грунтовая терялась аналогично, только справа и слева. По диагонали между ними пыталось потеряться красное закатное солнце.
          - Вперёд! – скомандовал наш капитан и уверенно пошёл влево. Мы последовали за ним, сбившись в беспорядочное стадо. Почти сутки непрерывного пьянства в поезде ввели нас в состоянии некоторого наркоза, и мы ничему не удивляясь брели за нашим бравым командиром. Через некоторое время я обнаружил, что слева от меня уже не видно сопок, поскольку мы идём вдоль высокого бетонного забора, увитого поверху колючей проволокой. Потом бетонный забор сменился столбами с натянутой между ними колючкой, за столбами были видны огромные ангары и вышки с часовыми. На самой высокой вышке в центре часового не было, зато там торчал огромный громкоговоритель. По всей округе разносилось и откликалось эхом: “Миллион, миллион, миллион алых роз…” Эта озвученная картина – закат, сопки, ангары, песня, - была наполнена такой фантастической нереальностью, что мы вдруг протрезвели. Наш капитан наоборот, почувствовал, что добрался до дома и вдруг решил расслабиться. Он неожиданно и очень решительно сел посреди дороги. Мы остановились, не зная – позволяет ли в таких случаях военный устав оказывать непрошеную помощь командиру. Начальник посидел минуты три и хорошим командным голосом приказал: “Встать!”. И встал. Постоял, шатаясь, и снова сел. Минут десять мы наблюдали, как он борется с собой, выполняя свои команды и тут же отменяя их.
          - Товарищ капитан! – вдруг послышался зычный голос. Повернувшись, мы увидели и источник – здоровенный казах в военной форме с широкими красными полосами на погонах бежал к нам.
          - А, Байтынбаев! – обрадовался капитан, - Давай, веди!
          Байтынбаев ухватил капитана под мышки и поставил на ноги.
          - Не меня, старшина, их веди! – махнул рукой в нашу сторону командир. – А я и сам… Дойду…
          Он развернулся и нетвёрдой походкой ушёл в степь. Больше мы его не видели.
          - Сынки! – ласково рявкнул Байтынбаев. Мы стали озираться: вокруг были только сопки, ангары и мы.
          - Становись, сыны, маленькие, как говориться, мальчики с большими … блин… носами… - старшина посуровел, - вы, с-суки, что не понятно?!!! Строится в три шеренги!
          Я не знаю, почему я считал, что в армии ко мне будут обращаться исключительно на “вы”, но с этого момента мысли такие уже больше никогда не тревожили мою нежную душу. Увидев, что мы по прежнему топчемся на месте, старшина одним тигриным прыжком влетел в центр нашей компании и двумя ударами опрокинул на землю двух “сынков”. Эффект был достигнут мгновенный – через 15 секунд мы уже стояли в 3 шеренги, и как выяснилось, все знали как надо строится и выполнять эту команду.
          - Запомните, сыны! – торжественно обратился Байтынбаев к нам, - у вас есть богатый выбор – либо вы сдохнете, либо уйдёте из учебки настоящими сержантами, либо уйдёте отсюда идиотами.
          - Либо первое, либо второе и третье вместе, чего ж тут не понятно… - раздался голос из последней шеренги.
          - Кто это сказал? – ласково поинтересовался старшина. - Объясняю… Третье у вас сейчас уже есть, первое с вами будет происходить непрерывно всё время, пока вы тут. А второе я в вас вобью, хотите вы или нет. И ещё – если вы думаете, что я буду выискивать тех козлов, что воняют из последней шеренги, чтоб разворотить им клевало – ошибаетесь, сыны. Вот вы все честно исполняете свой долг перед Родиной, а одно корявое уроище не хочет… Оно хочет пререкаться… Оно там воняет и боится выйти вперёд. А страдать будут все, хотя это несправедливо! Вы больше не допускайте такой несправедливости! Начинаем занятия по физической подготовке. Необходимо выполнить 50 отжиманий за 1 минуту. Исходное положение лежа – при-и-и…НЯТЬ!!!! Время пошло…
          И время действительно пошло, и казалось что ему не будет конца…

Рожай, солдат, рожай
          Первые дни в учебке – сплошной дурдом. Самая популярная фраза: “Это тебе не гражданка, сынок”. Гражданская жизнь кажется нереальным цветным сном, после которого ты проснулся и обнаружил себя - надо же в каком черно-белом вонючем свинарнике. Идёт адаптация. 
          Я очень долго и придирчиво выбирал для себя новенькую форму – благо, родные и друзья научили, что лучше поругаться один раз со старшиной, чем ходить потом в сапогах на три размера больше или на два меньше. И старшина вдруг оценил мою дотошность, и даже очень ласково ко мне отнёсся – всё было подобрано и подогнано, всё сидело красиво.
          Вечером того же дня нас ожидало редкостное развлечение – мы наносили номера военных билетов на полученную форму. Роль чернил выполнял концентрированный раствор хлорной извести, роль пера – спичка. Потом мы учились наматывать портянки, потом – подшивать подворотнички. После вечерней поверки, когда мы с нетерпением ожидали команду: “Отбой!”, старшина Байтынбаев вдруг заходил вдоль строя, сцепив руки за спиной, и с каждым шагом лицо его становилось всё более угрюмым и безнадёжно страшным.
          - Я-а-а-а!!! – неожиданно заорал он, и в конце строя кто-то упал, - я вчера после отбоя прошел и посмотрел – никто не сложил одежду, как положено. (Ещё бы – если на отбой нам дали 30 секунд…) Это была ваша гражданская одежда. С военной формой, которую вам выдали сегодня, так поступать нельзя. Поэтому мы сейчас проведём учебное занятие по отбиванию. Метод занятия – рассказ, показ, тренировка… Занятия проводят замкомвзводы. Окончание занятий после достижения совершенства всем взводом. Вопросы есть?
          Вопросов ни у кого не было. Занятия интенсивно продолжались до двух часов ночи. Кровати у нас были двухъярусные, и неизвестно, кому повезло больше – те, кто спал на втором ярусе, больше устали, поскольку им приходилось взлетать на второй этаж кровати, как кавалеристам-недоросткам на лошадь. Но зато при вскакивании с кроватей они наступали на головы тех, кто спал снизу, что делало всех одинаково несчастными. Наконец необходимое совершенство в складывании штанов на табурет и себя под одеяло было достигнуто. И мы ещё минуты две вздрагивали, ожидая услышать визг сержанта: “Первый взвод, подъём!”, а через две минуты в роте не осталось ни одного бодрствующего “сынка”.
          Достаточно один единственный раз услышать утром истошный вопль дневального, который отстояв самое сладкое для сна время “на тумбочке”, теперь мстит своим спящим сослуживцам, за то, что они так сладко спят, чтобы понять: армия это дерьмо. “Рота, подъё-ё-ё-ём!!!!!!!!!!” – он орёт таким визгливым невообразимым ором, будто его пытают, зажав ногу в “испанский сапог”. “Скотина!” – хором думает в этот момент вся рота. Но мысль работает сама по себе, а руки уже натягивают штаны, наматывают портянки и ноги сами влетают в сапоги. Увы, но мои ноги в сапоги не влетели. Я спросонок не мог понять – что происходит? Сапог не было. Не было так же шапки, которую я вчера аккуратно уложил поверх штанов на свой табурет. Я не мог поверить своим глазам. Заглянув в тумбочку и под кровать я осознал – сапоги и шапку у меня украли. Меня не так интересовало – кто это сделал, как то, что теперь делать мне. Вся рота стояла на утренней поверке, а я и ещё двое бедолаг, поражённых тем же горем, сидели на кроватях – не пойдёшь же в строй в портянках без сапог?
          Старшина размеренно выкрикивал фамилии, и наконец добрался до моей.
          - Бурков!
          - Я! – ответил я с койки.
          - Головка от снаряда… - отреагировал старшина ласковым голосом, - может тебя нужно отдельно в строй пригласить? А? Тебя надо водить за ручку? Не понял!!!!!!!! – он взревел, как раненый мамонт.
          - Ко мне, солдат, ко мне!!! Ты сейчас будешь падать у меня – на сортир, на полы, падать и отжиматься!!! Ко мне, я сказал!!!
          - Товарищ старшина, у меня сапоги украли…
          - Не по-о-онял?!!!…
          - Украли сапоги…
          - НЕ ПОНЯЛ!!!
          - Ну что за тупой попался старшина! – подумал я с досадой, во мне заговорил бес противоречия, и я не встал с кровати даже тогда, когда Байтымбаев, весь красный от ярости, подлетел к моей койке.
          - Ну, солдат, что ты хочешь сказать – что ты прохлебал свои сапоги???
          - Не я прохлебал, а у меня украли!
          - Не украли, а ты прохлебал… В большой семье клевалом не щёлкай!!! В общем, сейчас все пойдут на завтрак, а когда мы вернёмся – чтоб сапоги были!
          - Так где ж я их возьму? – я был искренне удивлён и озадачен. Но то, что я услышал в ответ, окончательно повергло меня в смятение…
          - Рожай, солдат, рожай!!! – совершенно серьёзно сказал старшина, - не родишь к концу завтрака сапоги и шапку – я даже думать не хочу, что с тобой будет!
          Странно – но и я тоже почему-то не хотел об этом думать.

….

          Время завтрака подходило к концу, и я с грустью ждал акушера Байтынбаева – роды явно предстояли трудные.
          - Солдат, почему не на завтраке?! Вставать надо, когда к тебе обращается старший по званию, да ещё твой командир. – я вскочил с кровати и повернулся на голос. “Господи!” – подумал я, - “Да есть ли у тебя для меня хотя бы один капитан с розовым, белым или хотя бы синим лицом?” Круглое лицо капитана красно сияло, как верхний фонарь светофора, короткие усы стояли дыбом.
          - Ну!? Докладывай!
          - Вот – сапоги украли…
          - Старшине доложил?
          - Ага.
          - И что он сказал?
          - Сказал – “рожай”…
          - А… Рожай? Так сказал? А ты не родил? Хех-х…Солдат всё должен уметь! Ну, садись, садись, солдат, сиди.
          Минуты через две вернулась с завтрака рота, и было довольно интересно со стороны слушать, как орёт на улице старшина: “Я сказал - строевым шагом! (Мать-мать…) Кругом! Бегом марш! Стой! Кругом!(Мать-перемать!) Строевым ша-агом… МАРШ!!! (Мать-мать…) Песню запе…ВАЙ!! Что???? Это песня???? Это не песня, это стон беременного бегемота!!!(Мать-мать…) Кругом! Бегом марш!” Рота целых пол-часа училась проходить с песней последние 50 метров до казармы, а я думал, что если я остался без завтрака, и это печально, то вместе с этим я остался и без песен, что весьма радостно. Наконец Байтынбаев усладил свой слух и натешил глаз – рота вошла в расположение и построилась
          Из канцелярии вышел ротный.
          - Дембеля, ко мне!!! – рявкнул он.
          Тишина.
          - Байтынбаев! Шевченко! Анохин! Вржец! Ко мне, сказал!!!
          - Серёга, Вржец, чего он? – Байтынбаев враз потерял свирепость и обеспокоенно закрутил головой.
          - Чего-чего… Пошли быстрей, пока он сюда не пришёл объяснять.
          Наши сержанты протопали по коридору и дверь в канцелярию роты хлопнула. Построенная рота соблюдала тишину и обостряла слух. Из канцелярии доносился голос капитана:
          - Бубубубубу….бубу!!
          - Так точно! – слишком громко и торопливо отвечал кто-то из сержантов.
          - Бубу.. бубу.. вашу мать!!!!
          - Так точно!!!
          - Бубу.. – настаивал капитан.
          - Нет, товарищ капитан, нет!!!
          -Бубубу?… Твою мать!!! Бубу… Бубу…
          Ну и так далее – пятнадцать минут мы слушали таинственный разговор, периодически сменявшийся странным шумом.
          Наконец дверь канцелярии с треском распахнулась. Мы содрогнулись – четвёрка сержантов приобрела поистине близнецовое сходство. У всех четверых большие красные торчащие уши обрамляли весьма помятые опухшие красные лица. Они рысцой промчались в разные стороны и через минуту появились вновь. Старший сержант Анохин подошёл ко мне и вручил мне сапоги и шапку.
          - За своими вещами надо следить, солдат! – назидательно сказал он и шевельнул распухшими ушами, - а то видишь – кто-то крадёт, а мы ищи потом…
          Я с удивлением обнаружил, что и шапка, и сапоги были именно мои – недаром мы вечером выводили хлоркой номера.
          - Спасибо, товарищ сержант! – искренне сказал я.
          - Пошел ты…- так же искренне ответил он.
          Всё-таки армия портит характер.

Зёма, зёма – кусочек дома
          Самое приятное событие в армии – встретить кого-то, с кем ты был знаком на гражданке, или хотя бы жил в одном городе. “Зёма, земеля, братан!” – вся тоска по дому и нежность к далёким родным и близким разом выливается на этого человека. Он – живое свидетельство, что твой дом – не фантазия, и сам ты – не фантом, он – живое ручательство твоего благополучного возвращения. А ещё он – твоя не написанная, но существующая книга воспоминаний о доме, которую можно читать и перечитывать сутки напролёт.
          Шли очередные политзанятия. Наш ротный замполит спросил: “Умеет тут кто писать плакатным пером? Нужно помочь оформить стенгазету.” Я на политзанятих безуспешно боролся со сном, периодически получая за это взыскания. “Уж лучше я буду бороться с плакатным пером…” – подумал я и вызвался на художественные работы.
          - Ну, иди в роту, там в ленинской комнате сидит боец – вот ему и помогай. – Замполит сделал лицо большой ответственности и добавил: - если у тебя получится, я тебя освобожу и от строевой подготовки.
          - Теперь точно получится! – подумал я, взял под козырёк и помчался в ленинскую комнату.
          Боец в ленинской комнате действительно был, склонившись над листом ватмана он что-то бормотал себе под нос. Я прислушался: “Соу, хау ви кэн ду ит? Ит из май ноу хау…Бат ай доунт андестэнд зэт. Итс импоссибл…” - я был просто потрясён подобным монологом и ярко-рыжим окрасом полусантиметрового волосяного покрытия головы этого чуда.
          - Эй, китайский шпион, я тебе помогать пришёл, замполит приказал…
          - Ну пришёл, так не мешай, садись вон – читай журналы.
          - Так я не могу – ты что ж один будешь работать?
          Он оторвался от работы и, подслеповато щуря большие глаза на густо усыпанном веснушками лице, принялся терпеливо мне объяснять: “Эта газета - праздничная, её надо к седьмому ноября сделать, значит её можно делать ещё целый месяц, и не ходить на политзанятия и строевую подготовку. Поэтому – бери вон гуашь, разведи её водой в банке и размешивай. Как замполит придёт – мы оба при деле.”
          Он говорил, а я смотрел на него и не верил своим глазам. У меня перехватило дыхание на вдохе, наконец я судорожно выдохнул и заорал: “Сашка! Рейцин! Зёма, братан, привет, ты как тут???!”
          Сашка подозрительно посмотрел на меня и спросил: “А ты кто?”
          - Блин, да мы с тобой вместе учились в 195-й школе, только я годом младше.
          - Волоха, это ты?!! – блин, откуда?!!! – он просиял и вскочил, опрокинув баночку с гуашью на чистый лист ватмана.
          И мы целых пол-часа колотили друг друга по спинам и плечам, и никак не могли поверить в своё простое человеческое счастье.
          Конечно, нам было уже не до газеты – мы так и просидели почти до самого обеда, вспоминали дом, вспоминали все наши дела: как мы жили, как нас били, как враждовал Сашкин 16-й квартал Чиланзара с моим Домбрабатом, мы исходили в воспоминаниях весь Ташкент вдоль и поперёк. Наверное так можно было сидеть бесконечно, но тут в комнату заглянул какой-то летёха и сказал: “Эй, бойцы, давай, сворачивай мазню – у нас тут партсобрание через пять минут будет.”
          Делать нечего – мы собрали бумагу и краски и направились докладывать замполиту, что работа шла полным ходом, но какое-то вшивое партсобрание испортило песню на самом взлёте. По дороге к замполиту я вдруг обнаружил, что у меня на голове нет шапки – я забыл её в столе в ленинской комнате.
          - Давай, Саня, ты иди – а я мигом, за шапкой сбегаю и тебя догоню, – и помчался к казарме. Добежав до двери в ленинскую комнату, я притормозил и осторожно заглянул внутрь. Там царила довольно демократичная обстановка – “кадеты” (так в армии солдаты кличут офицеров) сидели как-то в развалочку, кто читал, кто писал что-то, кто трепался. Замполит батальона, приняв вольную позу, зачитывал вслух из журнала “Коммунист” статью про партийную дисциплину.. “Чёрт!” – подумал я, - “как мне попросить разрешения войти и забрать шапку?”. Все офицеры выглядели настолько равными в этой непринуждённой и бездельной обстановке, что я боялся, обратившись к кому-то одному за разрешением, обидеть всех остальных. После недолгого раздумья я набрал полную грудь воздуха и шагнул через порог, одновременно громко и отчетливо обратившись сразу ко всем: “Товарищи офицеры!” Результат привёл меня в состояние шока – все кадеты взвились со стульев и застыли по стойке смирно, поедая глазами дверной проём за моей спиной. Мне стало страшно и я резко оглянулся – за спиной никого не было. Я выглянул в коридор – он был пуст. “А-а!” – подумал я, - “просто у них наверное это что-то вроде разминки, и так совпало, что я вошёл именно в этот момент. Ну и пусть себе разминаются, а я пока шапку заберу…” Я быстро прошёл между рядами, просунул руку в стол (мне при этом страшно мешало толстое бедро старлея, который стоял по стойке “смирно” за этим столом, но я руку пропихнул), достал шапку и двинулся к выходу.
          - Эй, солдат, это что – всё?!!! – лицо замполита батальона начало багроветь, - может ты ещё скажешь “пожалуйста, садитесь”?!!!
          - Э… Ну… Как хотите, конечно… Я не знаю. Если вам уже можно – садитесь, конечно… - я почувствовал спинным мозгом, что отсюда надо убираться по возможности скорее, и старался ни в чём не противоречить капитану, который уже пришёл в себя после оцепенения и, кажется, становился опасен. Тут зашевелились остальные офицеры, и я, развернувшись и не обращая уже внимания на дикий рёв сзади, помчался под крылышко к своему “родному” замполиту. Когда я влетел в комнату в классе технической подготовки, наш старлей только глянул на меня и с ходу предположил: “Бурков, ты что, комбрига на х… послал?” Я сбивчиво, но быстро рассказал ему о таинственном происшествии. Редко можно в армии увидеть старшего лейтенанта в таком хорошем настроении, в какое пришёл этот. Он потребовал повторить рассказ с подробностями, явно наслаждаясь ситуацией.
          - Ну, блин, вот я теперь их всех достану! Козлы, блин….
          - Товарищ старший лейтенант! Ну скажите – в чём дело-то? Я что-то сделал такое или это… что получилось? – я сильно переживал, не зная, каким боком теперь мне выйдет вся эта история.
          - Ну, понимаешь, не принято группе офицеров когда входит начальник, отдавать команду “Смирно”. Вместо этого дежурный или старший в группе долже громко и отчетливо произнести: “Товарищи офицеры!”. Так что ты для них в тот момент и дежурным был, и старшим… и начальником. Козлы, блин…
          - Ладно, ребята, давайте на обед…- и наш старлей весело ускакал донимать товарищей по партии.
          - Знаешь, Волоха, а ведь если б ты не успел вовремя уйти оттуда… - Сашка посмотрел на меня проникновенно-близоруко, - ты бы свою шапку наверное там бы скушал… Вместо обеда.
          Я вздрогнул и мне ужасно захотелось есть.

Солдат орлом, а песня - соколом
          У военных есть понятие “интеллигентно” – это то, что им нравиться и понятно. Противоположное понятие, “херня” – то, что не входит в их кругозор.
          - Рейцин, ты опять херню читаешь?! – сердито спрашивал наш политрук у Сашки, который читал в этот момент афоризмы Ларошфуко, - Есть же интеллигентные книги… Вон почитай устав караульной службы!
          Более широкое понятие “культурно”. Культурный человек знает имена Пушкина, Толстого, Гоголя и Некрасова, читал учебник по военной психологии и умеет правильно наматывать портянки. Тот, кто этого не знает – некультурный человек, тот, кто знает больше – вообще не человек, и служить такому умнику будет ох как непросто.
          К сожалению для военного начальства тяга к разного рода “умностям” охватывает не только строптивых солдат, но поражает порою даже особо отобранных и дрессированных сержантов.
          Наш зам. ком.взвода, “замок”, старший сержант Вржец был суперсержантом. Во всех отношениях. Он бегал как лось, плавал, как топор с мотором, дрался как Чак Норрис, стрелял без промаха, ел абсолютно всё и орал без продыху. Но была у него одна душевная слабость – любил наш сержант песни, причём не военно-политические любил, а именно сугубо гражданские. Может быть это в нём говорило музыкальное образование – он два года учился в сельской музыкальной школе по классу гармони; может быть он просто уже предчувствовал свой близкий дембель, но тянуло его к разным мелодиям, абсолютно “неинтеллигентным” и “некультурным”. Каждое утро мы после завтрака и утреннего развода “выдвигались” на тактическое поле. По территории полка мы шли строевым шагом и с песней – с культурной песней про “Варяг” или про нашу дорогую столицу Москву. От полка до тактического поля мы бежали. (“Противник высадил десант на тактическое поле и укрепился там. Наша задача – выдвинуться в зону укреплений противника и уничтожить его. По машинам. Направление – тактическое поле, скорость – 12 километров в час, бегом… Отставить! По команде “бегом” руки сгибаются в локтях. Бегом… МАРШ!”) Прибыв на тактическое поле и с дикими криками “ура!!!” развернувшись в цепь, мы добегали до окопов. Противник к этому моменту очевидно весь вымирал со смеху и мгновенно разлагался, по крайней мере мне так и не посчастливилось ни разу обнаружить в укреплениях хотя бы одного замухрыжного врага.
          - Так! – бодрым голосом говорил сержант Вржец, - теперь мы можем потренироваться с общевойсковым комплектом химической защиты… А можем и не тренироваться. Можем вместо этого отрабатывать ходьбу в строю и с песней. Но если будем петь плохо – противник предпримет химическую атаку, и придётся тренироваться. Становись. Напра… ВУ!!!! Шао-о-о…МАРШ!!! Песню… запе…ВАЙ!!!
          Первый раз произошла досадная накладка – мы запели про “Варяг”, и бедного Вржеца чуть не стошнило.
          - Стой!!! Про “Варяг” будете петь в полку!! И про Москву тоже. Вы что – других песен не знаете? Ну? Кто знает какую-нибудь песню?!!! Никто не знает?… Так… ГАЗЫ!!! Вспышка справа!!! Отставить!!! Вспышка с тыла. Отставить. Снять противогазы. Вспомнил кто-нибудь песню?
          - Товарищ старший сержант! Я знаю, только не знаю – как, подойдёт она или нет? – это Сашка Рейцин, вытянув шею преданно глядел Вржецу в глаза.
          - Интересно, что он будет петь, - “Хаву Нагилу”? – подумал я.
          - Давай, давай, посмотрим, не подойдёт – освежим память при помощи противогаза, - ответил Вржец, а я подумал: “Всё-таки, какая скотина наш сержант…”
          И мы зашагали по тактическому полю с шаманской песней.
          - Шала – ула – у – лала! – заводил Сашка
          - Ула – шала –лала – у! – дружно отзывался взвод.
          - Ори – ёри – диди – да! – упорно гнул свою линию запевала.
          - Дади – ори – ёри – о!!! – отвечал могучий хор могучим ором, и потенциальный противник, если он и ошивался где-то поблизости, вряд ли доживал до третьего куплета этой бесконечной песни.
          Вржецу песня понравилась, и нравилась целых 10 минут, потом он сказал: “Отставить! Стой!” – и мы замолчали и остановились.
          - Нерусские ты какие-то песни поёшь, Рейцин…
          - Антисемит! – подумал Сашка, но ничего не сказал.
          - Так, кто ещё знает песни? – спросил Вржец, сворачивая и разворачивая плечи (не знаю, как ещё описать то, что он делал плечами, но выглядело это именно так).
          - Волоха, ты ж играешь на гитаре!… - зашептал мне Саня, - давай, спой!
          - Вот гад, блин, кто тебя за язык тянул! – подумал я, но было поздно – Вржец услышал этот шёпот.
          - Ага, Бурков, ну, давай – запевай!
          - Так я только Окуджаву знаю… - попытался откосить я.
          - Ну вот Окуджаву и запевай, - разрешил сержант. – Взвод! Шаомарш! Песню… Запе… ВАЙ!!!
          И я запел. Сначала мы перепели все окуджавовские марши и маршеподобные песни. Вржец был в восторге. Мы перешли на лирику – сержант чуть не плакал от переполненности чувствами. Наконец моё знание Окуджавы исчерпалось, последней была “Песня о голубом шарике”, исполнение этой песни под стук восьмидесяти сапог было верхом шизофрении.
          - Девочка плачет! – кричал я надсадно…
          - Шарик улетел… - отвечал мне взвод.
          - Её утешают! – сообщал я …
          - А шарик летит… - делился со мной взвод метеорологическими наблюдениями…
          - Стой! Отставить песню! Вржец – ко мне! – из-за бетонного дота вышел наш комполка, и его свежий, не изнурённый двухчасовым пением голос легко перекрыл наш сипящий хор.
          - Шарик, значит, улетел - да, Вржец?!!
          - Товарищ полковник…
          - Ща я тебя утешу, ну-ка пойдём! – и они скрылись за дотом.
          Взвод преисполнился дурными предчувствиями. И предчувствия нас не обманули. Через пять минут из-за дота появился наш сержант, но это уже был другой человек. Плечи у него были сложены, губы горько сжаты, а злые глаза торчали, как два напильника.
          - Взвод! Нам предстоит пересечь местность, на которой противник применил химическое оружие. Одеть ОЗК и противогазы, приготовиться к марш-броску…
          - От задушевности сержанта завоняло хлорцианом…- прокомментировал Сашка.
          - Ничего, зато сейчас, блин, ты узнаешь, что такое настоящая шала-лала, - ответил ему Мишка Раздайбедин.
          И он не ошибся.

Быть дерьмом – обязанность сержанта
          Где-то ближе к середине пути от тактического поля до расположения полка в нашем взводе начались потери. Ни с того, ни с сего рухнул, как застреленый, Колька Орлов.
          - Эй, орёл, ты чего, сдох что ль? – обеспокоенно поинтересовался Вржец. Он подбежал к Кольке и сорвал с него противогаз.
          - Ох, блин-н-н… - у сержанта при виде синего Колькиного лица кончились слова, - ну, ё-о-о-о… Дыши, гад!!! - и он закатил бедолаге такую затрещину, что у нас всех дыбом встали хоботы наших противогазов. Орлов задышал и довольно быстро поменял цвет лица на белый.
          - Ты что, припадочный? – предположил Вржец и снова взялся за противогаз. Он заглянул в маску, прощупал хобот и вытащил из сумки ребристую банку фильтра. Когда сержант перевернул фильтр, на лице у него отразилось такое изумление, как будто он увидел, что у противогаза выросло вымя. Но вымени там не было, зато воздухозаборное отверстие было накрепко завинчено предохранительной пробкой, которую Колька забыл отвинтить по команде “Газы!”.
          - Как же он дышал?! – обратился Вржец к взводу.
          - Бубубу…- ответил ему курсант Федин.
          - Снять противогазы! – скомандовал сержант, - ну, Федин, что?
          - А он руками маску оттягивал, пока силы были – сказал Федин.
          - Много у него было сил… - заметил Вржец и обратился к Орлову, который тем временем пришёл в себя: – Ну вот что, герой, ты давай иди пешком, дорога одна, не потеряешься, а мы продолжим…
          Сержант посмотрел в наши выпученные от ярости глаза, сверкающие из кучи резины, которую представлял из себя костюм противохимической защиты и заржал.
          - Что, куча презервативов, без химзащиты бежать легче? Снять ОЗК! Время пошло!
          Мы быстро разоблачились, уложили костюмы и побежали. Первые десять минут больше напоминал нам полёт над местностью – настолько лёгкими казались сапоги без надетой поверх них жёсткой резины общевойскового комплекта. Но вскоре удовольствие от бега стало слабеть и вот уже совсем сошло на нет.
          - Щас… будет… второе… дыхание… - просипел мне Сашка.
          - Оптимист хренов! – подумал я.
          Всё это время Вржец носился вокруг нас, то забегая спереди, то подгоняя отстающих сзади. Он был бодр, неутомим, свеж и весел. На плече у него висело четыре автомата – он забирал оружие у тех, кто уже совсем дошёл. Но потерь живой силы мы всё-таки не избежали. В какой-то момент Петя Шумов рухнул на обочину, прямо в глубокий снег, и на предложение Вржеца встать только хрипел и отрицательно мотал головой. Мы все были несказанно благодарны Петьке и люто ненавидели нашего сержанта. Он пинками поднял Шумова с девственно белой поверхности, ухватил за ремень в районе пряжки и скомандовал: “Бего-о-о…АРШ!!!” И мы потопали дальше. Петька болтался на буксире за Вржецом, а тот продолжал носиться вдоль строя и орать.
          - Когда ж ты уже сдохнешь, скотина! – обратился я мысленно к сержанту.
          - Что, ждёте когда я сдохну?! – немедленно отреагировал Вржец.
          - Блин, он что мысли читает? – удивлённо подумал я.
          - Думаете, я мысли читаю? – заржал сержант, а взвод впал в состояние, близкое к полной панике.
          - Взво-о-од! Стой! Напра….Ву! – Вржец бросил Шумова, и тот рухнул в снег.
          - Вот дерьмо! – подумал я про сержанта.
          - Мысли я не читаю, - продолжил командир. - Но в армии мысли у всех одинаковые, а в учебке – особенно одинаковые. Когда я был молодым… - у двадцатилетнего “дедушки” на глаза навернулись скупые сержантские слёзы. – так вот, когда я был молодым, я тоже думал: “Какое дерьмо наш сержант”. И вы что думаете – я ошибался?! Мой сержант был исключительное дерьмо, мне до него далеко. Но я для вас – дерьмо. И вы, когда станете сержантами, тоже будете дерьмом. Быть дерьмом – это служебная обязанность сержанта!
          Он подошел к Шумову, который продолжал хрипеть и закатывать глаза, лёжа в глубоком снегу. Вржец ухватил его за ремень и легко, одной рукой, поставил на ноги. Некоторое время сержант брезгливо рассматривал Петьку, а тот всё пытался прилечь обратно, но повисал на ремне…
          - И дерьмо бывает разное. – подытожил наш мучитель. – А у сержанта ещё внутри должна быть сталь!
          Армия развивает в человеке житейскую мудрость – что ещё можно сказать?
 

Крещение железом и кровью
          Как выяснилось через некоторое время наша армия не чужда некоторым оккультным ритуалам. Одна из самых главных армейских мистерий носит название: “Принятие присяги”. К великому сожалению нам слишком поздно объяснили истинный смысл этого сакрального действа.
          - Завтра вы принимаете присягу! Я вас поздравляю! Вы станете полноценными солдатами своего отечества! – торжественно вещал старшина. – Это не просто прочесть бумажку и расписаться. С этого момента каждого из вас за отказ выполнять приказ командира можно будет посадить в тюрьму, а в военное время расстрелять.
          Мы были сильно раздосадованы – оказывается до настоящего момента мы могли смело посылать своих сержантов в самые замысловатые места…
          - Не хрена это не значит! – взревел Байтынбаев – в тюрьму я вас не посажу, но мордоворот расковыряю любому!!! Кто хочет не выполнить приказ?! Никто? Правильно! - шарите, сынки…
          - Ну а если кто-то не хочет принимать присягу – он тогда за это и сядет в тюрьму! – продолжил старшина. – Поэтому лучше быть солдатом и выполнять приказы, чем сидеть в тюрьме и всё равно – выполнять приказы…
          - Но прежде чем вы поставите свою подпись, что вы принесли присягу, вы должны сначала пострелять из автомата боевыми патронами и бросить боевую гранату! – не унимался Байтынбаев. – иначе потом, когда наступит момент умереть за Родину, пойдут откорячки … Мол, оружие мне моя вера не велит в руки брать… И так далее…
          - Хорошо хоть в этот ритуал не включены человеческие жертвоприношения, - подумалось мне. Знал бы я, как я ошибался!

….

          Наступило утро. Визг дневального сдул нас с кроватей, как ураган листву. Могу поспорить, что у всех нас в голове была одна и та же навязчивая мысль: “Сегодня мы будем метать гранаты”. Дело в том, что с фактом принятия присяги мы смирились сразу, из автомата многие из нас стреляли уже в школе, на занятиях по НВП. Но вот граната… До определённого момента нас этот вопрос не волновал: что граната? – бросил её из окопа, спрятался и сиди, жди, когда взорвётся. А если не взорвётся – приедут сапёры и взорвут.
          Но вечером пришёл ротный – он не мог оставить нас без ласкового напутствия – и испортил нам настроение.
          - В каком окопе? – удивился он. - Граната наступательная, бросать будете на бегу, стараясь попасть в окоп противника. Да не шугайтесь, это ж не лимонка… Вшивая будет граната, у неё убойная сила всего пятьдесят метров.
          Судя по выражению наших лиц никто из нас никогда не забрасывал на уроках физкультуры в школе гранату дальше сорока метров, и в нашем воображении сейчас возникали сцены одна кровожаднее другой. И в каждой мы принимали участие в качестве ловителей гранатных осколков.
          - Гы!!! – осклабился ротный. – В этом и есть смысл. Страх надо преодолеть. Да и не опасно это. Есть специальная технология.
          Тут мы превратились в сплошные уши – что ещё за технология такая? Может ещё и выживем?
          - Делается всё просто… – продолжил ротный. – Идёте на метание в каске. Это раз. Гранату кинул, голову нагнул – и любой осколок, попадающий в каску по касательной рикошетит от неё…
          - А если не по касательной? – проявил любознательность кто-то.
          - Ну, если перпендикулярно… То есть прямо в макушку… Ну – тогда конечно пробьёт, как бумагу… Каска – она же тонкая… - объяснил ротный. – Она только касательные удары отводит, а прямые пропускает. Мозги, конечно, тогда вышибет…Н-да…Но это редко бывает, - утешил он нас. – не в каждого вообще попадает, и редко когда точно…
          - Так вот – голову защитили. – продолжил капитан, посчитав вопрос исчерпанным. – Теперь надо защитить остальное. Автомат, зажатый в левой руке, мы прижимаем к сердцу, а правая рука, освободившись после броска, берёт сумку с противогазом и прижимает к… между ног. Всё!!! Теперь вы практически полностью защищены, и мелкими шагами на полусогнутых двигаетесь в сторону окопов противника. Как только граната взорвалась, вы перехватываете автомат и стреляя короткими очередями врываетесь в окопы противника. Противник, напуганный взрывом, пригнулся, и вы беспрепятственно расстреливаете его сверху. Тех, кто не сдаётся – добиваете штыками!!!
          Наш капитан разошёлся не на шутку – взор его блистал, ноздри раздулись, усы встопорщились. Он готов был к атаке, и сражаться, и бить врага кривым штыком до последней гранаты, но тут ему испортили весь боевой задор дурацким вопросом.
          - Товарищ капитан! А если осколок попадёт в другое, в незащищённое место? – это Петя Шумов спросил о том, что между прочим не его одного интересовало.
          - В другое место? – усы ротного легли на место, лицо стало скучным. – Другие места, курсант, солдату в атаке не нужны.
          И вот после завтрака мы бегом прибыли на тактическое поле, на стрельбище. Ротный быстенько показал нам гранату: “Кольцо дёрнуть – рычаг держать. Отпускаете рычаг – через 2-3 секунды будет взрыв. Внутри намотана насечённая стальная лента. Осколки лёгкие, далеко не летят – ну да я вам уже говорил.”
          Байтынбаев несколько раз принимал позу, так знакомую нам по многочисленным монументам и плакатам – “Солдат, идущий в атаку и бросающий при этом гранату”, потом эту позу принимали мы. И вот наступил этот миг – первый из нас взял гранату и вышел на огневой рубеж. Мы мысленно попрощались с товарищем.
          Ротный и три взводных сидели в окопе, расположенном перпендикулярно огневому рубежу. У ротного в руках был здоровенный радиорупор.
          - Приготовиться! – заорал капитан. – Пошёл!!!
          - Шёл… шёл… - прокатилось по сопкам эхо.
          Согбенная фигурка неуверенно двинулась вперёд. Пройдя примерно половину расстояни до окопов условного противника, фигурка застыла.
          - Вперёд! В атаку, солдат! Бегом, бегом двигайся!!! – надрывался в матюгальник ротный. Нам всем было понятно, что товарищ наш вряд ли слышит сейчас все эти вопли – он вспоминает, что и куда надо прижать.
          Наконец фигурка приняла гранатомётную позу, граната взлетела высоко и улетела далеко. После этого силует скрючился и закоченел.
          - В атаку! Бегом марш!!! – продолжал радиотрансляцию наш капитан.
          - Якорь тебе в попу! – так подумали мы все в ответ. – Бежать туда, где сейчас рванёт – дураков нет.
          Наконец грохнуло, взметнулся столб снега. Наш товарищ помедлил секунду – очевидно, проверял, всё ли цело, и бодро поскакал к окопам противника. Перестреляв все окопы и добив оставшиеся штыком он вернулся, счастливый, гордый и невредимый.
          Следующим был я. Ничего интересного добавить не могу – всё было так же. И ротный опять орал: “Вперёд!”, и я опять подумал про якорь, и было страшно за все места своего неожиданно большого тела, и после взрыва я так же перестрелял в пустой окоп весь магазин холостых патронов и довольный помчался назад. Так один за другим мы перетекали из группы солдат с пасмурными лицами смертников в группу солдат с весёлыми лицами дембелей.
          Наконец очередь дошла до Пети Шумова. Интересный пацан был этот Петя. У него был профиль только что вылупившегося орлёнка – большой резко сломанный посередине книзу нос и тонкая длинная шея с большим кадыком. Абсолютно чистые, круглые, немигающие глаза смотрели наивно и глуповато. Умственное и общественное развитие этого мальчика остановилось лет в 12. И хотя по паспорту ему было уже восемнадцать, догадаться об этом было невозможно. Мы его звали “сын полка”. У Шумова была странная привычка подёргивать плечами – сначала он дёргал несколько раз левым, одновременно наклоняя влево голову, потом правым, потом сразу двумя – голова при этом запрокидывалась назад. Десяти минут беседы с Петей хватило нашему взводному – он начал подёргиваться точно так же, и больше с Шумовым не разговаривал.
          Конечно ни в какой другой стране мира в армию Петю не взяли бы, его бы не взяли даже в гитлерюгенд в осаждённом Берлине, но вот в мотострелковую сержантскую учебку его взяли. А зря, как выяснилось.
          Когда Шумов выдвинулся на огневой рубеж, ротный заметно напрягся. Видимо где-то в глубине души он предчувствовал нехорошее. Чтобы унять беспокойство он раскричался больше прежнего, эхо грохотало по сопкам – и Шумов впал в окончательное смятение. Пройдя положенные пол-пути, он остановился и выдернул кольцо из гранаты. Размахнулся, постоял, – и не бросил. Потом, зажав автомат между ног, он стал перекладывать гранату без кольца в левую руку. У нашего капитана волосы стояли дыбом. Он уже не кричал – он визжал в матюгальник: “Ты что делаешь, с-сука-а-а!!! Кидай, ….!!!” В воздухе повис густой мат, не разбавленный ни одним приличным словом…
          Шумов наконец переложил гранату, взял автомат в правую руку, размахнулся, посмотрел на сумку от противогаза – и снова не кинул…Он снова зажал автомат между ног и стал перекладывать гранату назад, в правую руку. Переложил. Наш кэп уже бился в полномасштабной истерике. Шумов прижал автомат к сердцу и стал рукой, с зажатой в ней и чудом ещё не взорвавшейся гранатой, подсовывать противогазную сумку под приклад автомата, чтоб сумка оказалась прижата там, где она нужна для защиты мужской гордости и радости. Нервы у нашего ротного не выдержали. Он выскочил из окопа и с криком: “Отставить!!! Шумов, не бросай!!!” – помчался к Пете. Вслед за ним выскочили и побежали трое взводных.
          В это время Петя наконец пристроил сумку, и, размахнувшись снизу, будто бы пуская шар в кегельбане, бросил гранату. Граната взлетела почти вертикально вверх и описав крутую дугу упала метрах в трёх от него. Мы все замерли. Ротный и летёхи упали в снег практически вместе с гранатой. Немая сцена тянулась долго, наконец грохнул взрыв и Шумов скрылся в облаке снежной пыли. Когда пыль развеялась, мы уже все неслись к Петьке. Но ротный, конечно, успел раньше. Когда мы подбежали, он стоял, уставившись на Шумова ненавидящим взглядом, медленно сжимая и разжимая здоровенные кулаки. Петька подёргивал плечами и преданно смотрел ему в глаза. Разумеется, на нём не было ни царапины. Наконец ротный преодолел желание стереть Шумова в порошок, он плюнул Петьке на сапог и отвернулся. Повернулись и мы – двое взводных несли на руках третьего. Осколок гранаты пропорол лейтенанту бедро и застрял в коленной чашечке. Ротный разразился матовым потоком. Он не замолкал ни на секунду всё время, пока мы шли на исходную позицию. Там ротный нашёл Байтынбаева и изредка вставляя цензурные слова там, где без них было ну никак, приказал подготовить все документы на комиссование “этого ублюдка”. Имея в виду, конечно, Шумова. Наконец ротный заметил неподвижный взгляд старшины, уставленный ему в район четвёртой пуговицы. Он опустил глаза и увидел что центральная часть его радиоматюгальника, висящего на шее, разрезана пополам и из разреза торчит нижняя крышка корпуса гранаты. Наш капитан на время онемел.
          Больше в этот день ничего особенно интересного не было. Мы ещё стреляли боевыми патронами по мишеням. После того, как очередная пятёрка вышла на огневой рубеж и изготовилась к стрельбе лёжа, далеко за мишенями на сопку вышла корова. Откуда зимой в сопках оказалась корова – не знаю, но она вышла. Все пять человек после команды “Огонь!” стреляли конечно не в мишень, а в бедную скотину. Даже ротный выхватил у Вржеца автомат и, присоединив к нему полный рожок, вылупил по корове всё до последнего патрона. Корова грустно поглядела на взметающийся вокруг неё снег, разочарованно мотнула головой и снова ушла за сопку. Ротный отдал автомат хозяину со словами: “А ты знаешь, Вржец, что у тебя прицел сбит?”
          - Знаю… - ответил сержант.
          - Тогда пристреляй автомат…Не годится – ты же командир, держи оружие в порядке.
          - Есть…- сказал Вржец.
          Когда мы бежали в расположение полка с полигона, старшина крикнул:
          - Вржец, ты ж вчера его пристреливал, автомат-то…
          - Ну…
          - Так чего он? Чего ротный к тебе пристал?
          - Так раненый же он у нас. В громкоговоритель…. – сказал Вржец
          - Эта часть тела солдату в атаке не нужна – подумал я, глядя на огромное, закатывающееся за сопки солнце.

 

Маленькие радости армейской тупости
          Мало развлечений в армейской учебке. Постоянно хочется кушать, постоянно хочется спать. Хорошо – у курсантов весь день занят, с подъёма и до самого отбоя непрерывная учёба, единственные пол-часа свободных конечно же посвящаются письмам. До армии я очень плохо засыпал – тонкую мою натуру вечно мучали вопросы смысла жизни, если я отгонял эти вопросы – на горизонте возникали знакомые девушки… И я выяснял с ними отношения… После девушек наступала очередь декана который интересовался, когда я сдам экзамен двухгодичной давности; потом возникала квартирная хозяйка с вечным дурацким вопросом: “Когда будут деньги?” (Впрочем, позже этот вопрос трансформировался в более философский: “будут ли деньги вообще?” - но это не имеет отношения к теме разговора). В учебке во мне открылся неизвестный мне ранее талант – засыпать, ещё не долетев головой до подушки. И вообще – засыпать в любой позе и в любом месте через минуту после того, как прекратилось физическое движение тела. Кстати говоря – я ещё не самый вопиющий засоня. Ежедневно вечерняя поверка прерывалась грохотом – это прямо в строю засыпали и падали ребята, на которых вид кроватей, даже стоящих в отдалении, действовал как сильный гипноз.
          Но курсанты – это курсанты, а что же делать несчастным учебным сержантам, когда они остаются на ночь дежурить по роте? Спать нельзя – придёт дежурный по части и надаёт по шее. Управлять дневальными, моющими полы – это развлечение сомнительное. Конечно и мытьё полов в армии протекает не так, как на гражданке. Помню, мой первый опыт в этом казалось бы нехитром деле на некоторое время отвлёк дежурного сержанта от ночной скуки.
          Дневалить нам тогда выпало конечно же вместе с Сашкой Рейциным – мы просто попросили, что б нас посылали в наряд вместе – и никто не возражал. Дежурный сержант – Юра Шевченко - после отбоя подошёл к нам и сказал: “Ну что, орлы, упали на полы! А я в каптёрке, со старшиной…” Мы преодолели инстинктивное желание выполнить приказ дословно и Сашка на всякий случай поинтересовался: “Товарищ сержант, вы имеете в виду – полы надо вымыть?” Сержант жутко осклабился: “Имею…И введу… Если полы утром не будут блестеть, как у кота яйца – обязательно введу, и одному, и другому…” – и ушёл. Мы с Сашкой пошли в умывальную комнату, открыли кладовку, достали вёдра, тряпки и швабры. В углу остались сиротливо лежать несколько танковых щёток и ещё какая-то кучка чего-то чёрного. Мы разделились – Сашка моет правое крыло, а я левое – и принялись за работу. Работали мы весело, с огоньком, дело спорилось – и через 20 минут все полы были вымыты.
          - Товарищ старшина, разрешите обратиться к товарищу сержанту! – соблюдая все требования устава мы пришли в каптёрку докладывать об одержаной трудовой победе.
          - Чё надо? – сержант наш был явно недоволен, что мы его застукали за занятием, столь негармонировавшим с образом железобетонного, состоящего из дерьма и стали, защитника Отечества. На столе перед сержантом и старшиной были разложены: печенье, разломанная плитка шоколада, сахар, конфеты, стояла открытая сгущёнка. В кружках дымился крепкий чай, а в воздухе висел густой запах анаши.
          - Разрешите доложить, полы вымыты!
          Сержант потрясённо посмотрел на нас, с другой стороны так же потрясённо взирал старшина. Наконец Байтынбаев обрёл дар речи и спросил:
          - Вы что, за двадцать минут от……..ли все полы?!
          Мы дружно подтвердили, что, мол да, мол – именно это мы с полами так быстро и сделали.
          - Пойду, посмотрю… - сказал старшина. – Что это за электровеники у нас, а не солдаты…
          В этом месте я хочу сделать маленькое отступление. Не хочется мне, что бы вы подумали, будто наш старшина был неинтеллигентный и невоспитанный человек. Однажды мы с ним оказались вдвоём в оцеплении, и я спросил у него – кем он был до армии – возрастом он был лет под двадцать пять, и в армию пошёл явно не после школы.
          - Кем был? – студентом… В институте учился, но у нас военной кафедры нет, вот и призвали после диплома.
          - А какой институт?
          - Алма-Атинский педагогический, отделение русского языка и литературы.
          Ну надо же! – а я то думал, что он пять лет провёл на лесоповале… Короче – в армии каждый по своему выживает.
          Так вот – вышел старшина в коридор, прошёлся туда-обратно по влажным ещё полам и повернулся к нам:
          - Бурков!
          - Я!
          - Головка… от БМП… Какого цвета пол?!
          - Так чистый, товарищ старшина, просто влажный ещё… Высохнет и будет белый…(Полы у нас в казарме были некрашенные, каждое утро они сияли свежей белизной только распиленной доски, и я на самом деле думал, что серый их цвет зависит исключительно от степени влажности).
          - Хрен будет!!! Ты что – в первый раз в наряде?!
          - Так точно, товарищ старшина!
          - Ага… А чем вы пол мыли, а?!
          - Тряпкой… Шваброй. Водой…
          - Так! Дежурный, ко мне!!! – заорал на всю казарму старшина.
          Из каптёрки пулей вылетел наш сержант, пытаясь проглотить застрявшее в горле печенье.
          - Ты видишь, Шевченко, а?! Полы, да?! Они у тебя знаешь чем полы мыли? – Шваброй! Евреи хитрожопые!!! – тут он запнулся.
          - Рейцин!
          - Я!
          - Ты еврей?
          - Так точно!
          - Ну считай, что я сказал – хитрожопые казахи! Шевченко – займись! – и ушёл в каптёрку, хлопнув дверью.
          Мы ожидали грозы, но сержант оказался неожиданно миролюбив. Может быть то, что нам предстояло, уже было достаточным наказанием? Мы ожидали, что будем перемывать полы руками, но армейская действительность как обычно преподнесла нам очередной сюрприз.
          - Так! – сказал Шевченко. – За мной!
          Мы прошли в кладовку.
          - Налей ведро воды! – приказал мне сержант. Я налил.
          - Теперь сыпь порошок. Теперь хлорамин. Теперь вон в бутылке масло.
          - А масло зачем?! – удивился я. – Это же не каша…
          - А масло машинное… - ответил Шевченко. – Чтобы полы не гнили. Размешай!
          Я размешал.
          - Бери ведро и за мной.
          Мы вышли в коридор. Сержант взял у меня ведро и плавным, протяжным движением вылил гремучую смесь на полы.
          - Рейцин! Принеси танковую щётку. И в углу там каблуки от сапог – принеси один.
          Сашка притащил всё, что было сказано и отдал сержанту. Заинтригованы мы были до невозможности и даже как-то забыли, что всё это непосредственно касается наших планов поспать ночью хоть четыре часа. А ведь сколько раз нам было повторено золотое правило армейской учёбы – “Рассказ - 5 минут, показ – 5 секунд, тренировка – 5 часов”.
          - Один берёт щетку и тщательно оттирает пол. Другой берёт каблук и… - сержант плотно прижал каблук ребром к полу и сгрёб им грязную мыльно-масленую кашицу. На полу осталась сияющая белизной тропинка. – И вот таким должен быть весь коридор. Вопросы есть? Вся ночь в вашем распоряжении. Время пошло!
          Вот так. Что, скажете – не смешно? А кто говорил, что будет смешно? Армия ведь не цирк, а только пародия на него.
          Но когда дневальные и сами знают, как надо мыть полы, а старшина не приглашает в каптёрку на чай – тогда тоска… В этом случае дежурный по роте начинает развлекать себя при помощи подручных средств. А под руками оказываются – вот ведь странно! – только мирно спящие товарищи по оружию. Что? Нет, я имею в виду не это…
          Просто сержант подсаживается на кровать к какому-нибудь особо сладко сопящему во сне несчастному и набрав полную грудь воздуха орёт ему в ухо:
          - Почему спишь, курсант, а?! Почему спишь?!
          Бедолага мгновенно взлетает над постелью, бодая при этом вышестоящую кровать, пытается встать по стойке смирно – с чем естественно возникают определённые проблемы – и вылупив глаза как можно бодрее рапортует: “Никак нет, товарищ сержант, я не сплю!”
          - Точно? Ты уверен? – ехидно осведомляется сержант.
          - Точно, товарищ сержант – не сплю!
          - А чего ж это ты ночью не спишь? А? Может ты извращенец? Ну ладно – ложись, только давай – спи, нечего тут…
          И идёт искать следующую жертву.
          Какие ещё развлечения? Нехитрые, но не надоедающие.
          Зная, что утром предстоит подъём по тревоге (а в учебке – через два дня на третий такая радость) можно:
          - прибить гвоздями к полу сапоги;
          - завязать узлом портянки;
          - завязать узлом штанины на галифе;
          - вывернуть всю одежду на изнанку…
          и т. д.
          Особо изощрённые шутки были связаны с нижним бельём, которое представляет из себя штаны и рубаху из достаточно крепкой ткани. Пока человек спит, дневальный, по приказу сержанта, сшивает по всей длине одну штанину с другой прямо на спящем. Обычно эту шутку проделывают над тем, кто спит на втором ярусе – чтоб смешнее было.
          Ещё интереснее – обшить всего бедолагу по периметру, накрепко пришив его к матрасу. В таком виде он и встанет в строй по тревоге – с матрасом за спиною. Смешно? Нет? Ну – наверное вы не служили…
          А музыка? Вы знаете, какую музыку играет желудок вечно голодного курсанта, когда ему, спящему, подносят к носу кусок колбасы? А какая при этом мимика? – театр, право!
          Что? Секс?
          Есть, сколько угодно – с танковой щёткой и каблучком, на полах…
          Другого секса я в учебке не видел.
          Думаете – бром? Да нет, какой там бром. Просто при правильно поставленной боевой учёбе некоторые функции организма временно отмирают. Так говорил нам наш ротный – а этот чувак в своём деле фишку хавал.

 

 

И всё.
          Конечно, совсем это не всё, конечно много ещё было дней, похожих друг на друга как близнецы. И незаметно менялись мы, привыкая не только к армейскому быту, но и ко многим вещам, о которых можно узнать, только испытав их. Например к тому, что ноги от сапог становятся похожими на копыта, а сами сапоги замечаешь только тогда, когда пытаешься походить без них. Ноги начинают неожиданно задираться кверху, лишённые привычной нагрузки. На пятый месяц непрерывного передвижения бегом вдруг замечаешь, что ходить стало так же неудобно, как раньше тяжело было бегать, и понимаешь, что тебе стало совершенно всё равно – на какое расстояние и сколько времени бежать. Красные лица и усы капитанов становятся неотъемлемым атрибутом этого звания, а если командир разговаривает без мата – даже неожиданно проснувшись, понимаешь, что спишь на политзанятиях.
          Навсегда остануться в памяти стада сайгаков, несущиеся по сопкам от преследующего их грузовика, из которого непрерывно строчат автоматы. Наверное трудно будет забыть иррациональную картину – степь, сопки и шесть пятиэтажек, выстроенные полукругом по периметру асфальтированной площади – совершенно ошеломляющий осколок города в диких прериях. Никогда не изгладится из памяти ночое небо со звёздами величиной с кулак – когда смотришь на них, кажется что ангелы что-то шепчут прямо тебе в уши. Жаль – не слышно что…
          Но это всё кончилось, мы отучились своё, получили сержантские нашивки и пришла пора отбывать на службу в войска. Пол-года мы слышали почти каждый день: “Это тебе не войска, это там можно валяться целый день на кровати и нифига не делать!”, и вот мы едем туда – проверять, правда ли там такой уж рай?
          Сказать прямо сейчас? – Брехня !

Конец первой части

Кому понравилось - пишите мне, Школяру

Кому не понравилось.... Ну... Бывает, бывает :)))

27.06.98

 

Часть 2. Войска

 

Из отзывов на первую часть – вместо эпиграфа: Если ты действительно служил в такой армии, то где тогда служил я? Владимир Сильная .....очень реальная вещь.....!!! Только начала читать и уже испытываю чувство радости от того, что я женщина!!!! Анжелика.  

 

Пролог.

 Учебка закончилась одним прекрасным весенним днём. Целую неделю до этого мы прыгали, бегали, стреляли и подтягивались, ходили строевым шагом и учебно-приставным… В общем – занимались той тягомотной ерундой, которую наши командиры всерьёз называли сдачей экзаменов. А мы и впрямь верили, что чем лучше себя покажешь, тем выше звание получишь…Выбор был невелик: «ефрейтор» для полных уродов, «младший сержант» для нормальных или «сержант» для особенно талантливых…
И вот день триумфа одних и печали других настал. Нас выстроили на плацу ранним утром. Оркестр грянул так, что гомонившие до сих пор в ветвях птички попадали наземь. Толстый комдив поздравил нас, а не менее толстый комполка с лицом, похожим на старые полы, зачитал приказ о присвоении. Из всего учебного взвода звание «сержант» получил я один, и – сам от себя не ожидал – вдруг стал раздуваться от гордости. Товарищи по оружию косили на меня недобрым глазом, но я не мог сдержать самодовольной улыбки. Когда мы вернулись в роту, я уже был комбинацией из Буратино и Гуинплена. Кожу на затылке свело от нестираемой улыбки, а плечи трепетали в предвкушении новых погон.
Ротный подошёл ко мне, понимающе потрепал за плечо и спросил:
- Что, Бурков, не терпиться надеть сержантские погоны?
- Так точно, товарищ капитан! – с энтузиазмом ответил я.
- Ну вот ты и сержант! Это я распорядился, что б тебе сержанта дали, – ротный оскалился, и я подумал, что праздник будет испорчен…Впрочем, особых раздумий тут не требовалось – чем шире скалился ротный, тем большую пакость он говорил следом.
- Так вот Бурков… Мне замкомвзвода ваш, Вржец, рассказал, как ты поёшь здорово… Я и подумал – не пропадать же тебе в младших… Хахаха….
- Мерин! – в сердцах подумал я а вслух отважно ответил: «Хехехе…»
Тупые, бессердечные люди эти военные…
Я вышел на улицу и в сердцах закурил, переломав пол-коробка спичек…Зашёл в курилку и уселся на скамейку, весь кипя от возмущения… Ну надо же! – пою я хорошо… А я думал, что я супермен… Что увольняться из армии я буду как  минимум полковником…Какая лабуда!!!…
В курилку вошёл наш «замок», постоял у входа и не дождавшись, когда я вскочу и приму стойку «смирно», подошёл ко мне.
- Бурков! Оборзел в корягу?!! - мать-перемать…
- Я между прочим теперь тоже сержант! – ответил я дерзко и подумал – сейчас будет драка…Если этот козёл скажет мне про песни…Я ему врежу!…
Но Вржец вдруг расплылся в широкой улыбке и, плюхнувшись рядом со мной, лениво прикрыл глаза…Закурил, сплюнул…
- Знаешь, Бурков,  а мне это до одного места… Понимаешь? Дембиль я… Я домой еду скоро… А тебе ещё трубить и трубить… А вы мне все, сыны, осто…чертели, блин… Ехай в свои войска, ехай… Там лучше, чем тут… А лучше всего дома…
Ну ехай так ехай… И я поехал.

 

Приехали.

 Ехать, скажем честно, пришлось недалеко. Из казахских степей было рукой подать до киргизских гор – сутки на поезде. Мы, сопровождаемые юным, но очень крутым и длинным летёхой, подали рукой – и приехали в небольшой киргизский городок. Мы – это десяток сержантов и сорок человек ефрейторов. Этим страшным званием «ефрейтор» ("ефрейтор это перетраханный солдат, или недотраханный сержант") награждались ребята, которые в учебке выучились на механников-водителей и операторов-наводчиков БМП. Добухав строем по пыльным жарким улицам с глиняными стенами до ворот части, мы остановились, и, пока наш летёха общался с кем-то на КПП по телефону – огляделись. В обе стороны от ворот тянулся и пропадал за горизонтом забор из бетонных плит. В центре каждой плиты была нарисована маленькая красная звёздочка. Плиты были белые, ворота темно-зелёные, и звёзды на воротах были большие. Напротив входа в часть высилась горка, невысокая – метров шестьсот, без следа растительности – сплошной обожённый солнцем камень, падающий сверху причудливой чередой уступов, сломов и отвесных скальных стенок. На вершине её развевался красный флаг, и я подумал: «На вертолёте его туда ставили, что ль?» Ответ на свой вопрос я получил неделю спустя, болтаясь на страховочном фале на пол-пути к вершине и пытаясь дрожащей рукой ухватиться за торчащий из щели крюк…
Наконец ворота отворились и мы строем двинулись – как это говорится? - навстречу своей судьбе… Входили внутрь мы с некоторой опаской. Кто его знает – какие такие они, эти войска?… Разное приходилось слышать в учебке: то ли это рай, где солдат спит, а служба идёт сама, никого не пробуждая; то ли это ад, где страшные небритые деды пачками замучивают молодых и бритых новобранцев…
 Признаюсь – я ожидал всего… Но судьба ставит надо мной эксперимент за экспериментом, и давно пора бы мне перестать ожидать даже всего… Всё равно – будет иначе, чем ожидаешь.
 Первое впечатление от увиденного  за воротами части – мы видим сон! Мы шли, как Алисы в Зазеркалье, всё больше теряя слитный строевой шаг и разбредаясь в потрясённую увиденным толпу пацанов. Прямо от ворот начиналась и терялась вдали широкая тополиная аллея. Вершины тополей возносились на головокружительную высоту и растворялись в синеве неба. Я кажется уже говорил, что была весна? – и птичьи кавалеры в ветвях охмуряли своих пернатых подружек так старательно и в таком количестве, что хоровое это пение приобретало просто медовую густоту. По обе стороны от аллеи располагались цветочные клумбы, цветы заполняли их до предела и переливались через аккуратные кирпичные бордюры на асфальтовые дорожки. Среди цветов возвышались солнечные двухэтажные здания жёлтого кирпича с деревянными лестницами,  ведущими наверх. Если перед фасадами этих зданий располагались клумбы, то с тыльной стороны каждого из них находился небольшой и старый фруктовый сад.
 На одной из деревянных площадок, которыми оканчивались лестницы, ведущие на второй этаж, сидел, свесив ноги, солдат с трубой на коленях. Шапки на нём не было, ремня тоже, куртка была расстёгнута, а в зубах дымилась сигарета. Увидев нас он оживился, выплюнул сигарету, прижал трубу ко рту и сыграл пионерскую зорьку. Из двери за его спиной выглянул рыжий прапорщик и что-то недовольно буркнул. Солдат развернулся к нему и сыграл на трубе: «Та-та-ти-та, та-а, да-а…». Эта музыкальная фраза переводится на простой человеческий язык незамысловато: «Да пошёл ты на …» Рыжий прапор раскраснелся и пропал. А мы продолжали брести, крутя головами и не в силах подобрать отвалившиеся челюсти. Вот стоит стекляный павильон, сверху написано «Продукты», а внутри – о, Господи! -  внутри настоящая живая молодая женщина… А в учебке у нас в магазине продавцом был какой-то армянин-прапорщик, и кроме армянина, сигарет «Прима» и тысячелетних ирисок в магазине ничего не было. А вот ещё магазин. И опять внутри женщина! И ещё одна! А вот ещё одна выходит из магазина! Нет, я сейчас проснусь…  «О, если ты сон – не кончайся!!!» – было написано на наших физиономиях. «Проснитесь, кретины, нас обокрали!» – прозвучало в ответ… Конечно дословно это было сказано иначе… Наш летёха неожиданно напрягся и скомандовал: «Строевым… Шагом… МАРШ!!!», мы снова собрались в колонну и дружно затопали, не понимая причины такого наезда. А причина обнаружилась очень скоро: маленький лысый прапор, похожий на хорька, подошёл к нам и скомандовал: «Стой!»
- Стой! – эхом отозвался наш лейтенант.
- А чего это у тебя, лейтенант, бойцы болтаются, как у коня яйца? А? – прапор зло смотрел на нашего летёху снизу вверх, а тот явно не знал, что ответить и старался сделаться меньше ростом.
- Вы что, сволочи, думаете – приехали в войска, так можно на всё забить? – повернулся прапор к нам. – Да вы у меня на Сулейманке сдохнете все!
      Он вытянул руку в сторону возвышавшейся за стеной горы, чтоб мы лучше поняли – сдохнем мы не на женщине, и стал похож на Ленина, стоящего на броневике.
- А тебя… - повернулся он к летёхе, - тебя я просто сгною… Ладно, свалили все, что б я вас больше не видел…
      Прапор повернулся и пошёл, как Наполеончик, в одну сторону, а мы, как куча прерванных оргазмов – в другую…
- Товарищ лейтенант! А разве прапорщик старше по званию? – наконец нарушил тягостную тишину кто-то из нас.
- Прапор? Прапоры все сволочи, бездельники… Они не стоят солдатской портянки. А этот – вообще редкостная скотина… Но он – начальник гарнизонной гауптвахты!…Тварь поганая!…
- Кто тварь поганая?!!! – Стой! – перед нами опять стоял тот же прапор, который только что удалился в противоположном направлении…
- Китаец! – не моргнув глазом ответил лейтенант.
- Какой китаец? – прапор побагровел.
- Китайский…- сказал летёха, - я им про китайскую границу рассказывал… А там китайцы… Сволочи…
- Ну да… - прапор посмотрел на летёху, как скорпион на морскую свинку, - Шагом марш отсюда!
- Шагом марш! – грустно повторил лейтенант.
Дальше мы шли молча.
 

Плакатное перо - моё больное место.

 Повернув с центральной аллеи, ведущей от ворот, направо, мы прошли ещё пару живописных клумб и наконец прибыли к месту назначения. Двухэтажная казарма, выкрашеная в розовый цвет в плане напоминала букву «П», в торцах ножек которой располагались входы в расположение. Летёха махнул рукой в сторону курилки и,  сказав: «Ждите там, вас заберут и распределят.» – забежал внутрь. Мы же вошли в курилку, и… Думаете, закурили? – точно, закурили, с наслаждением втягивая горький дым сигарет «Памир», сплёвывая под ноги и слегка нервничая. Нет, мы конечно же виду особо не подавали и выглядели очень браво. Но – непривычно как-то солдату быть без хозяина, без отца-командира. Любой может обидеть, любой может задеть. И мы немного робели, поскольку не представляли себе – как, кто и куда нас будет распределять. С того места, где я сидел было хорошо видно здание напротив казармы. Судя по густому запаху хлорки и пищи, проистекавшему оттуда - это была столовая.
 Из ближнего к нам входа казармы вышел сержант. По его помидорной формы и цвета щекам и свисающему через ремень животу можно было понять, что в отличие от учебных сержантов этот парень не умирал с утра до вечера на турнике и полосе препятствий. Поскольку смотреть больше было не на кого – бригада словно вымерла  - мы все уставились на него. Сержант зашёл в курилку, уселся, закурил, сплюнул себе под ноги и стал внимательно разглядывать ременную бляху, которая была отполирована до состояния зеркала. Но даже это увлекательное занятие не смогло надёжно защитить его от наших взглядов, в конце концов он поперхнулся дымом, закашлялся и поднял глаза.
- Ну чё, зёмы, откеда прибыли? – вопросил он, ухитряясь своими горошкообразными глазками смотреть сразу на всех.
- Да с отарской учебки.
- А… Отар! Хехе… Знаю… Есть на свете три дыры – Отар, Кушка да Мары… - продекламировал он, - есть тут у нас один придурок из отарской учебки… А вон он кстати!
- Иди сюда, сын! – крикнул он возникшему на крыльце солдатику. Тот попытался сделать вид, что не расслышал и раствориться во мраке дверного проёма, но сержант напрягся и заорал во всю силу: «Убъю, ссука-а-а, ко мне!!!»
Солдатик тут же материализовался из тьмы и направился к нам. Мы обомлели – вихляющейся походкой пингвина с ногами страуса-дистрофика к нам двигался Шумов.
- Ёханый бабай… - удивился Юрка Сидорчук - Шумов… Откуда? Его же комиссовали, как этого… Дебила или психически неразвитого…
Мы дружно содрогнулись, вспомнив то морозное утро, когда Петя метал боевую гранату прямиком себе под ноги.
Шумов подковылял к нам и остановился, преданно глядя на сержантский сапог и продолжая пошатываться и подёргиваться, как водоросль в аквариуме.
- Глянь, придурок, зёмы из Отара… - кивнул в нашу сторону сержант (как потом выяснилось, сержанта звали Миша, и в принципе был он неплохой парень - как и все мы), - встречались?
Шумов прищурился и начал разглядывать нас с большим интересом - так малыш в зоопарке смотрит в клетку со слоном, ухитряясь обратить внимание на всё, кроме этого, плавно помахивающего ушами, незаметного зверька.
- Нет, - вынес наконец он своё заключение, - вы наверное связисты?
- Да, Петя, мы связисты… - ответил ему Слава Пак, - связисты мы, Петя.
Шумов склонил голову на плечо и перестал дёргаться. Тот, кто не знал Петю, мог подумать, что он впал в глубокую задумчивость, но мы знали… Знал его, видимо, и Миша.
- Всё, замкнул. - сказал он философски… Потом набрал полный живот воздуху и заорал что было сил: "Спишь, солдат, спишь!!! А кто на тумбочке будет стоять, Пушкин?!!"
Шумов подпрыгнул,  метнулся к двери и скрылся в проёме.
- Ну редкостный урод. - расхохотался Миша.
- Он тут наверное бессменно тумбочку охраняет? - поинтересовался я.
Миша помрачнел и вздохнул.
- Если б… Скажешь тоже… Он и в караул ходит, и на БМП рулит.
Так мы ещё долго обсуждали бы, как попадают в армию подобные красавцы и чем они занимаются, но как раз наступил тот самый момент в моей армейской судьбе, который учёные люди называют экзистенциальным, а неучёные обходятся словами попроще…
К курилке подошёл офицер. Ещё пока он только шёл, я уже не мог оторвать от него взгляда, настолько необычно классным было в нём всё - от козырька фуражки до кончика сапог.
Начнём с того, что форма на нём сидела потрясающе красиво, словно он в ней родился, сапоги сияли, новенькая портупея поскрипывала. Не менее красивой была выправка - мало кто умеет сохранять её в движении, разве профессиональные балетные танцоры. Этот же военный нёс себя гордо, красиво и плавно, как флагманский корабль.   Орлиный поворот головы предварил легкое па, и вот он уже направляется ко входу в курилку. И вот что удивительно - при всей лёгкости походки каждый его шаг мощно впечатывался в землю, так, что цветы в клумбах начинали кивать своими головками, а в почве оставались глубокие следы. Казалось - человек этот просто отлит из стали и излучает неописуемую атомную мощь.
Он остановился на пороге, мы, как и положено - вскочили и вытянулись по стойке смирно. Старлей окинул нас строгим взглядом, сказал: "Вольно, садись!", прошёл и сел на скамеечку. Мы все невольно уставились на него - а посмотреть было на что. Лицо у него было простое, топором деланое, глаза серые, весёлые, нос прямой. Но главной частью лица была нижняя челюсть - она не просто выдавалась вперёд - она торчала. Уже после мне рассказали, что у него в военном училище такая и была кличка: "Челюсть".
- Ну, воины, отучились, пора начинать настоящую службу. - сказал он. - Есть тут кто-нибудь, кто умеет писать плакатным пером?
Сказать, что меня этот вопрос обескуражил - значит просто промолчать. Я был потрясён, но быстро вспомнив, что такого рода умения обычно влекут за собой ряд приятных послаблений,  брякнул: "Я!"
Старлей внимательно рассмотрел меня - результаты осмотра не отразились на его лице. Он встал и сказал: "Идём!"
- Товарищ старший лейтенант, - попытался сопротивляться  я, - нам тут сказали ждать, нас должны забрать и распределить…
- Сержант, считай, что я тебя забрал и распределил. Я командир второй роты, старший лейтенант Ерёменко - а ты…
Тут он сделал многозначительную паузу (тот ещё был артист, в чём я не раз убедился позднее), - ты у меня будешь старшиной.
Старлей безусловно знал, что в учебке, откуда я только прибыл, старшина роты - это существо, в должностной иерархии располагающееся непосредственно вслед за Господом Богом, и наслаждался произведённым эффектом.  Тем временем мы вошли в батальонное расположение и пошли по длинному коридору, из которого просматривались огромные спальные помещения входящих в батальон рот.
- Товарищ старший лейтенант, - пролепетал я, - мне наверное рано… Нужно послужить сержантом… Замком… Я наверное и не сумею…
- Сумеешь, не сомневайся. Я тебя научу. Да тебе и делать ничего не придётся,  у меня рота отрегулирована, как часы. Веришь?
Я не посмел усомниться.
- Да, кстати, как тебя зовут? - он дружески обнял меня за плечи, пока мы продвигались коридору.
- Володя… Ой, сержант Бурков!
- Так вот, Володя… - он развернул меня и толкнул к входу в самое последнее спальное помещение. - Вот тут живёт твоя рота. Тут будешь жить ты. Выбирай себе кровать. Где спать будешь, сержант?
- Спать? - да где… Да где угодно… А где свободно? - я посмотрел на ротного, и выражение даже его непроницаемого лица стало настолько кислым, что нужно было срочно спасать ситуацию. - А где вот прошлый старшина спал?
Ротный начал оттаивать.
- Вон, около окна его место, там правда сейчас спит Райханов…
- А, ну я тогда лягу на другое место…
- Но Райханов ляжет туда, куда ты ему скажешь! - проревел в ответ ротный, - Ты! Тут! Старшина! Сержант, кончай сопли жевать, мне тут соплежуи не нужны!
Я оторопел - вместо милого улыбчивого старлея передо мной стоял какой-то разъярённый терминатор, и жизнь моя явно подвергалась большой опасности.
- Ты тут царь, ты тут бог! - продолжал орать ротный, - Сказал лежать - все должны лечь! Сказал ползти - все ползут! Кто не ползёт - должен упражняться на полосе препятствий! Метод уставной - рассказ, показ, тренировка! Рассказ - 2 минуты, показ - 2 секунды, тренировка - 2 часа! Кто не подчиняется - немедленно докладывать мне! Я ноги вырву! Сержант - я тебя научу службу нести!!!
- И при чём тут плакатное перо? - грустно подумал я.
Неожиданно ротный утих. Мгновенно поменяв лицо, он расхохотался и сказал: "Пойдём, сержант, теперь покажу тебе ротную канцелярию и каптёрку, заодно познакомишься  со старшиной Павленко, расспросишь его - что к чему… Он правда весь уже на дембель нацелился, но я прикажу - он тебе всё расскажет".
До каптёрки и канцелярии идти было недалеко, метров пятнадцать по коридору, в противоположную от входа ножку буквы "П". Располагались эти два важных помещения в двух смежных комнатах с одним входом.  Мы подошли к двери, выкрашенной коричневой половой краской, на двери была табличка с надписью "Канцелярия 2-й роты".  Ротный ткнулся в дверь - она была заперта. Он грохнул по двери ладонью - дверь скрипнула, но за ней ничего не шелохнулось. Тогда ротный достал ключи - связку размером с кулак - и отомкнул замок.
Мы вошли. Я с удивлением увидел, что в комнате есть живой человек. На куче вещмешков и шинелей, сваленной на полу, лежал маленький крепко сколоченный паренёк в старшинских погонах. Увидев ротного он не вскочил и не вытянулся по стойке смирно, а кивнув ему, сказал: "Здарова!"
- Привет! - отозвался наш старлей, - вот, Павленко, тебе замену привёл. Новый старшина…
Павленко поднялся с кучи и подошёл к нам. Я протянул ему руку, но она повисла в воздухе…
- Ага! Наконец-то ты от меня отстанешь со своими вещмешками, противогазами и конспектами, - возрадовался старшина, обращаясь к ротному. Потом он наконец соизволил заметить меня и вяло подергал протянутую руку.
- Ты откуда призывался? - задал я стандартный в ситуации знакомства солдат срочной службы вопрос.
- Да пошёл ты! Откуда… Чё те надо? Я домой еду, мне зёмы не нужны… Это тебе тут ковырять ещё полтора года - ищи зёму в своём призыве… Ну - из Ташкента…
- Да ты чё? - а я тоже из Ташкента!
- Ну и хрен с тобой, хоть из Китая, отвяжись…
- Да, контакт явно налаживается, - подумал я…
- Коля, - вмешался ротный, - ты не вы…ся, а давай введи мне его в курс дела, иначе ты хрен уволишься, понял? - ротный повернулся и направился к выходу из каптёрки.
- Понял, Витя, понял, блин, только ляжешь - и снова ты припрёшься с какой-нибудь хернёй… Ну чё тебе? - Павленко повернулся ко мне, - чё тебе рассказать,  друг моя? - Глаза у него были чёрные, красивые и очень злые, это выражение постоянной злости надолго оседает в глазах учебных сержантов и старшин срочной службы. Даже лет через пять на гражданке легко по глазам отличить - кто был солдатом, а кого дрессировали на командира.
- Ну… Расскажи - чего мне делать тут?
- А чё делать? Дрючить всех, и обо всём докладывать Ерёме… Обо всём - понял? - он заглянул мне в глаза и увидел там что-то такое, из-за чего разочарованно сказал:
- Ни хрена ты не понял… Ну ничё, ты службу прохаваешь, Ерёма тебя отполирует… Главное - рассказывай ему ВСЁ. Тебе будут говорить, что ты закладываешь, вонять будут, но ты врубись - с солдатами ты всё равно не будешь, солдата куда не целуй - у него всюду жопа… Значит - тебе нужно быть с Ерёмой. Витька вообще мужик классный - если его не злить. Если злить - то всё… Сдохнешь… Поэтому - докладывай ему каждый день обо всём, и будешь жить как у бога запазухой… Будешь как я. Врубился?
- Да не хочу я быть как ты, - подумал я, но тем не менее кивнул. - Слушай… А зачем ему нужно было, что б я плакатным пером писал?
- Пером? - а… Это просто. Он бумаги писать - терпеть не может. Ему нужен старшина, что б мог для него конспекты на боевую подготовку оформлять- раз, карты во время учений рисовать - два,  боевой листок каждый день делать - три, стенгазету раз в неделю - четыре… Ну и ещё чего придётся…
- И ты это всё делал?
- Не… Это вот его только во мне и не устраивало…
- Во мне его не устроит всё остальное, - подумал я. - Во попал… Плакатное перо мне в зад, кто тянул меня за язык???
- Во ты попал, воин! -прочёл мои мысли Павленко. - Ну всё, давай, уматывай отсюда, занят я… - и направился к лежбищу на полу.
 

Шпион семи разведок

 Я вышел из каптёрки и побрёл по коридору, рассматривая двери и стены своего нового жилища. Двери все были выкрашены в коричневый, а стены - в ядовито-синий цвет. По углам торчали грязно-красные огнетушители, пахло сапогами, краской и хлоркой. Странное чувство заброшенности и одиночества охватило меня. Что произошло? - не понимаю. Мимо проходили солдаты, прапорщики и офицеры, и никто не спросил меня: "Сержант, какого … , мать твою, … ты тут шляешься?" Да! - после того, как пол-года у меня не было ни одной минуты наедине с самим собой, ни мгновения самостоятельной жизни - вдруг я оказался  предоставлен самому себе. И от неожиданности - загрустил. Но как только я понял, отчего - мне стало весело. Вот они войска, вот она - свободная жизнь, вот как можно в армии - ходи куда хочешь, смотри на что хочешь…
 В этот момент я посмотрел на дверь, мимо которой проходил. На ней было написано "Миномётная батарея. Каптёрка". Неожиданно за дверью послышался сильный шум, грохот и крик. Я отпрянул в сторону, дверь резко открылась и в коридор выскочил, спотыкаясь и лягаясь, старлей.
- Не мой… - автоматически отметил я.
Старлей действительно был незнакомый, но далеко не немой. Он страшно матерился в проём двери, но что там было внутри, я не видел. Зато я видел, что галифе офицера были порядком разодраны на левой ноге прямо над сапогом.
- Проклятая моль!!! Она уже на командира кидается!!! Сафонов, я тебе когда приказывал вывести эту скотину? Ещё раз увижу здесь эту тварь - пристрелю… И её, и тебя!!!
Старлей хлопнул дверью, развернулся и огромными шагами помчался к выходу из казармы, а я остался стоять в полном недоумении. Да, в детстве я читал книгу -  кажется это был Беляев - про муравьёв ростом с человека. Но то была фантастика…
В каптёрке минбата снова зашуршало, и я на всякий случай отошёл подальше. Дверь приоткрылась, оттуда высунулась розовая лысая голова с торчащими ушами, огляделась и спросила у меня: "Он ушёл?"
- Ушёл… Убежал! - я махнул рукой туда, куда отправился расстроенный старлей.
- Придурок какой-то, психованный… - сказала голова.
- Точно. - ответил я и подумал: "Ага, старлей-то просто больной… Шизик."
- А ты кто? - голова вопросительно смотрела на меня.
- А я - во вторую роту, старшиной… Пришёл.
- Понятно, будешь таким же гавном, как и Хохол… - голова скорчила презрительную мину. -  всех будешь закладывать…
- Не буду - ответил я.
- Будешь. - уверенно сказала голова. - Ерёма тебя заставит.
В этот момент внизу двери раздалось царапанье, сдавленый визг, и, протиснувшись в щель, в коридор вылетела препотешная собака. Тело и ножки у неё были как у таксы, голова с огромными ушами и пестро-серая расцветка дворняги. Собака, семеня и подпрыгивая, помчалась по коридору. Уши её сначала надулись парусами, а потом начали взмахивать,  как огромные серые крылья. Голова выпала в коридор немного позже собачки, причём оказалось, что она приделана к весьма объёмному телу сержанта Сафонова. С криком: "Моль! Моль! Фу! Назад! Ко мне!" - Сафонов загрохотал вслед за несчастным коротконогим уродцем.
- Уф… - с облегчением вздохнул я. - Старлей - нормальный, я - нормальный, Сафонов - нормальный… А Моль - всего лишь собака…
Может пойти покурить?… Пока ещё что-нибудь не выскочило из какой-нибудь двери и не начало орать, стрелять или кусаться.
 Я бодро двинулся к выходу из расположения.  Навстречу мне по коридору так же бодро вышагивал на кривых ножках низкорослый квадратный капитан. Ножки у него были тонкие, зато галифе - широкие, и это делало его каким-то неприлично бабским. Через поясной ремень у капитана выпирал живот, а крупные зубы выпирали из рта. Хитрые глаза немного косили, рот был постоянно приоткрыт, под носом, как и у всех капитанов, располагались усы. Если вы ещё не в курсе - в армии признаком генерала являются широкие лампасы, полковника можно отличить по папахе, а вот капитан всегда владеет усами и красным лицом. Этот капитан своим красным лицом с выпирающими передними зубами был похож на усатого кролика-прохиндея. Чтобы не дразнить "кролика" назойливым взглядом, я отвёл глаза, но это не помогло.
- Сержант, стой, ко мне! - он явно был настроен побеседовать. Я подошёл и уставился капитану в переносицу.
- Ну, сержант, чем занимаешься? - капитан посмотрел на меня строго.
- Иду… - ответил я как можно убедительней.
- Куда?
- На выход.
- Откуда?
- Из канцелярии второй роты.
- Ага. Хм… А что ты там потерял, воин? - капитан явно заинтересовался моими похождениями по казарме.
- Я там осваивался. - продолжал резать правду-матку я.
- Да-а-а? - в голосе "кролика" прозвучал явный сарказм. - Так ты там жить собрался? Да?
- Никак нет, товарищ капитан, служить.
- Служи-и-ить?… Ах вот оно что… - капитан мгновенно переменил тон и выражения лица с саркастического на отеческое. - Ну-ка, пойдём-ка, побеседуем. Пошли, за мной, сержант.
И он деловито зашагал туда, откуда я только что уходил.  Я думал, что мы идём прямиком в канцелярию второй роты, но ошибся. Мы остановились рядом с соседней дверью, на которой было написано: "Заместитель командира батальона по политической части капитан Боливар".
- "Боливар не вынесет двоих!" - пронеслась у меня в голове крылатая фраза из фильма.
Капитан наверное прочёл мои мысли, потому что ткнув пальцем в табличку он весело воскликнул:
- Это я. Я вообще-то молдаванин. Тупой молдаван, как любит говорить командир бригады полковник Дьяур. Хе… Он, кстати, тоже молдаванин…
Тем временем мы вошли в кабинет.
- Садись, - предложил мне капитан. - и, наклонившись, сказал вполголоса: "А кличка у Дьяура знаешь какая? - "Полковник Дьявол".
"Да", - подумал я, - "Он чего-то от меня хочет, этот заец хитроглазый…" - но на всякий случай хихикнул. Капитан, явно довольный, что шутка имела успех, приступил к основной части разговора.
- Так почему, сержант… Как, кстати, твоя фамилия?..
- Бурков.
- Да… Бурков. Почему именно тебя старший лейтенант Ерёменко взял к себе старшиной? Он же тебя старшиной взял? Да?
- Да…
- А почему?
- Не знаю, товарищ капитан, может быть потому, что я единственный сержант? Все остальные у нас - младшаки.
- Э… Не-е-ет… Нет. Слушай, а может быть ты умеешь писать плакатным пером? А? Ну, честно - можешь?
Я похолодел… Вот блин, и далось им всем это перо… Чё говорить-то? Сказать "да" - вляпаешься во что-нибудь сейчас, сказать "нет" - так замполит когда-нибудь всё равно прознает…
- Товарищ капитан. Да причём тут перо? Я же старшиной буду! - я состроил тупую и преданную физиономию.
Капитан вгляделся в меня и сказал:
- Сержант, блин, у тебя глаза, как у младенца… Ну какой ты нахрен старшина? А Ерёменко с тобой… Беседовал уже?
- Ну… Мы говорили… Немного…
- О чём?
- Ну - где я буду спать, например…
- Ну хорошо… Я тебе сейчас кое-что скажу… - капитан вскочил, выглянул в коридор и прикрыв дверь, запер её изнутри на ключ. - но говорить об этом ты не имеешь права никому… Ни-ко-му… Понял?
- Понял… - мне стало совсем плохо. Да что ж это такое, не успел приехать - и уже влип в какие-то дрязги…
- Ты знаешь, что такое "Особый отдел"? - зловещим шёпотом спросил меня капитан.
- Так точно - зловеще-бодро ответил я.
- Так вот… Сержант… В первом батальоне я - представитель Особого отдела.  А ты с этого момента мой представитель во сторой роте. Понял?
- Так точно… А… Что я должен делать?
- Сержант, не валяй дурочку! - капитан сделал зверское лицо. - Обо всём, что происходит во второй роте - докладывай мне. И! ТОЛЬКО! мне!!! Ты понял, сержант? ТОЛЬКО… Смотри, если что не так - сам знаешь, что будет…
Я не знал - что именно будет, но понял, что мне наступил полный кабздец. Как выяснилось чуть позже - я оказался неисправимым оптимистом, и полный кабздец был ещё впереди.
- Иди, сержант, иди и помни… - сказал замполит, отпер дверь и выпихнул меня в коридор. - и подумай как следует… Может быть ты вспомнишь, что пишешь плакатным пером? Я бы забрал тебя к себе, адьютантом.
- Есть! - сказал я и грустно потянулся к выходу.
Когда до выхода уже было рукой подать, и я, достав из пачки памирину,  уже размял её, раскатал и вставил в рот, и уже гремел спичками в коробке, и уже всем телом почти вдохнул горький табачный дым - мне навстречу попался капитан. Это был не замполит, это был другой капитан, высокий, статный, со злым лицом и большими кулаками. Ну и, конечно, у него были пшеничные усы и красная физиономия. Вообще-то он явно направлялся к двери с табличкой "Начальник штаба 1-го батальона капитан Дымбовский", но увидев меня, остановился, удивлённо-презрительно поднял брови и зычным густым голосом сказал:
- Сержант?!!
- Я! Так точно! Есть! - я с расстройства козырнул рукой, в которой был зажат коробок, хотя в помещении честь вообще отдавать было не положено.
- Н-да… - с высоты двухметрового роста этот громила разглядывал меня, как редкостную и пакостную козявку. Выдержав долгую паузу, он продолжил процесс низведения меня до уровня микроба:
- И что? Чё ты вылупился, сержант, капитана не видел?
- А что же делать, товарищ капитан?
- Через плечо делать… - он развернулся и начал отпирать дверь. Я тоже развернулся и потихоньку пошёл к выходу.
- Сержа-а-ант… - густой бас сзади отозвался холодком между лопаток. Я повернулся. Капитан стоял на пороге и выражение лица у него было, как у быка… Только вот я не был торреадором, и поэтому чувствовал себя неуютно.
- Сержант, я тебя разве отпустил?
- Никак нет…
- А куда же ты пошёл?
- Через плечо, товарищ капитан.
- Хе… - он осклабился и треснул кулачищем по косяку. Стены казармы содрогнулись, я тоже. - так… Заходи, дальше будем шутить.
Мне было очень не по себе, но деваться было некуда, и я зашёл. В кабинете стояли два стола буквой "Т", капитан прошёл за поперечную палочку и сел на свой стул, а я остался стоять у двери.
- Дверь… - он подбородком указал мне на дверь, если я ещё не понял, о чём идёт речь. - закрой её на ключ.
Я закрыл дверь и повернулся. Капитан посмотрел на меня долгим взглядом. Убедившись, что я всё равно не упаду, он наконец нарушил молчание:
- Садись. Ты будешь моим писарем.
- Товарищ капитан! Нет, я не могу…
- Что-о-о?!! - я понял, что меня сейчас будут смешивать со стульями, столом и канцпренадлежностями, и быстро выпалил: "А я уже старшина второй роты!"
В воздухе опять - как это пишут в книгах? - повисла гнетущая пауза. Проклятый вояка просто убивал меня своим взглядом, в котором смешивались готовность стереть меня в порошок и нежелание марать об меня руки.
- значит Ерёма тебя уже прибрал…
- Так точно.
- Ну а я тебя забираю… К себе.
- А… Мне нужно доложить об этом старшему лейтенанту Ерёменко…
- Доложишь. Сидеть! Слушай внимательно. Ты знаешь, что такое Особый отдел?
- Знаю.
- Так вот, я в батальоне являюсь представителем Особого отдела. Понимаешь?
- Понимаю.
- А ты будешь моим агентом. Ты должен мне докладывать каждый день, что происходит в батальоне. Понял?
- Понял.
- И никому не слова. Иначе… - он хлопнул ладонью по столу, стулья в кабинете подпрыгнули, и я представил себя раздавленным тараканом. - Всё, иди.
Я выскочил из кабинета, искренне радуясь, что замок не заело, когда я его открывал… Наконец я добрался до курилки и, плюхнувшись на скамейку, с наслаждением затянулся… Ну - если ещё комбат завербует меня в Особый отдел - я буду просто суперагент.
На самом деле, как я не хорохорился - мне всё происходящее очень не нравилось. Ведь я знал, что ничего докладывать не буду, и значит…    Что "значит" - я не знал, и вот это мне не нравилось больше всего.
- Бурков, ко мне! - услышал я знакомый голос ротного, с досадой бросил недокуренную сигарету и двинулся на зов.
- Пойдём, нужно поговорить. - Ерёма как всегда сиял улыбкой, это было его нормальное состояние, если он не злился и не отдавал приказ.
Мы пришли в ротную канцелярию, Павленко там уже не было. Ерёма запер дверь, посадил меня за стол, сам сел напротив и уставился на меня со всей широтой своей ехидной улыбищи.
- Ну, рассказывай, с кем говорил, какие новости?
- Да вот, поговорил с Павленко… Потом с замполитом… Потом с начальником штаба батальона… Нач. штаба забрал меня к себе писарем.
- Да? - Ерёма склонил голову на бок и улыбка его аж раздвинула уши. - а ты ему сказал, что я тебя уже забрал к себе?
- Сказал.
- Ну и хорошо, утрётся…
- Он сказал - что это вы, товарищ старший лейтенант, того…
- Я?!! Он сказал? Да он просто на дерьмо исходил… Ты - мой старшина, понял? А замполит тебя не забрал никуда?
- Нет, но хотел…
- Ты главное не говори им, что пером плакатным пишешь… И не соглашайся ни на что… А то будешь всю службу замполиту сапоги лизать. Или начштаба…
- А если мне завтра капитан Дымбовский скажет, что он меня забирает?
- А ты его пошли… На … И подальше…
- Ага… А он мне ка-а-ак уделает в пятак…
- Сержант, слушай сюда. - ротный принял таинственный вид и наклонился ко мне через стол, а я не выдержал и ляпнул:
- Да знаю я, товарищ старший лейтенант, знаю, что такое Особый отдел…
- Понятно. - ротного вовсе не обескуражило моё знание, и он бодро продолжил:
- Так вот… Эти двое просто тебя покупали… Замполит - это вообще болтун, но и начштаба никакого отношения к особистам не имеет. В особом отделе работаю я. Вот именно поэтому они меня бояться. И никто тебя у меня не заберёт. Понял?
- Понял.
- Вот именно поэтому ты мне должен…
- … докладывать всё, что происходит в роте и батальоне каждый день, никому не рассказывать, иначе я сам знаю, что со мной будет. - закончил я.
- Да! Молодец! - ротный расхохотался и хлопнул меня по плечу. - всё соображаешь. А теперь - с делами покончено… В нарды играешь?
Он достал из стола раскладную доску и кости, расставил фишки и сказал: "Поехали!"
И мы поехали…
 
 

Подушка - оружие пролетариата.

Под вечер моя рота сменилась с караула,  вернулась в расположение,  и ротный повёл меня знакомиться.  Построив людей, и сказав пару тёплых командирских слов, Ерёма выпихнул меня вперёд:
- Ваш новый старшина. Слушать его, как меня. Кому хочется посидеть на губе - можете попробовать возразить. Разойдись.
Народ разбежался к своим койкам и занялся кто чем - кто-то спешил подшить подворотничок, кто-то быстро писал письмо домой, курящие побежали в курилку - до ужина оставалось пол-часа, и свободное от службы и сна время не принято было тратить зря. Я пошёл к своей койке, чувствуя, как ощупывают меня взгляды тех, кто остался в казарме. Ещё во время построения роты Ерёма пихнув меня в бок указал на низкорослого коренастого казаха, глаза которого буквально излучали злобу: "Райханов. С ним тебе придётся трудно. Если что - сразу беги ко мне, не пытайся справиться сам." И вот теперь я шёл к своей койке, которая, между прочим, ещё вчера была койкой этого дьяволёнка, и мне явно предстояло объяснение по этому поводу.
Райханов задумчиво стоял около кровати и брезгливо раскачивал на  полусогнутой руке мою подушку, держа её за уголок. Увидев меня, он скорчил такую мину, что можно было поручиться - через секунду его стошнит.
- Сержант… Это чё? - амплитуда взмахов подушкой увеличивалась по мере моего приближения. - это ТЫ занял МОЁ место?
- Да, я тут сплю, - сказал я. А что я ещё мог сказать? Признаюсь, впервые в жизни я оказался в ситуации не просто противостояния с другим человеком, грозившего перерасти в драку - этого в армии хоть отбавляй; тяжело было от того, что за нами наблюдала с пол-сотни  человек - и все они были на стороне ефрейтора Райханова. Независимо от того, хороший я был или плохой, прав я был или неправ - я был сержант. А в роте у Ерёмы это значило - что я был не с ними.
Райханов наконец раскачал подушку до требуемого состояния и швырнул её в проход между кроватями. Подушка, естественно, улетела. А подушкометатель, прожигая меня взглядом, прошипел:
- Пошёл на …
Если у него от злости голос сел, то у меня от неожиданно вскипевшей ненависти он просто пропал, и мне ничего не оставалось, как мгновенно вцепиться обидчику в горло. Что умели делать в учебке - так это прибавлять здоровье, и на тот момент сильнее меня человека в роте не было. Так что я довольно легко повалил  Райханова на кровать - и отпустил.  И тогда, и даже отмотав всю катушку армейского срока, я так и не научился добивать того, кто явно слабее меня. Стоило мне разогнуться, как Райханов немедленно вскочил и вцепился в моё горло. Дело осложнялось для меня тем, что нас в этот момент бросились "разнимать" благодарные зрители. Они ухватили меня за обе руки и начали уговаривать Райханова, что бы он меня отпустил. Мне пришлось пнуть его как следует, для того, что бы он внял уговорам. Разниматели тут же отвалились сами. Мы вновь сцепились, и тут, в неожиданно наступившей тишине, мы услышали равномерный тяжёлый звук. Сомнений в его происхождении ни у кого не было: в расположение, заложив руки за спину и вбивая каблуки в пол, заходил Ерёма.
- Райханов! Сутки ареста! На губу отправляйся прямо сейчас. Остальные - строиться на ужин.
Мой враг отмерил мне взглядом ещё пару килограммов яда, молча снял ремень, швырнул его в тумбочку и ушёл - на гауптвахту. Остальные бегом вылетели из казармы, причём кто-то очень быстро подобрал мою подушку и положил её на место. Я тоже поплёлся к выходу, но тут ротный окликнул меня:
- Бурков!
Я подошёл к нему как положено, имитируя строевой шаг и доложил:
- Сержант Бурков по вашему приказанию прибыл.
Ротного передёрнуло. Если бы он не был членом партии, он бы наверное перекрестился.
- Слушай, сержант, ну что у тебя за взгляд такой?
- Какой, товарищ старший лейтетнант?
- Да как у младенца… Бля..
- Не знаю.
- Иди… Иди и… Иди, в общем.
- Есть.
Я повернулся и пошёл, в общем к выходу, и в частности - в столовую. И по дороге всё думал - что у меня со взглядом? Взгляд как взгляд, я и младенцев то толком не видел…
 

Неудобно спать, стоя на голове

На следующий день я проснулся от того, что кто-то трепал меня по плечу, мягко, но настойчиво, как родная мама. С просонок я никак не мог понять, что происходит, потому что пол-года просыпался от диких воплей дневального: "Рота, подъём!".
- Товарищ сержант, товарищ сержант…
Я открыл глаза и увидел пацана, который тряс меня за плечо…
- Чего тебе?
- Вам вставать…
- Куда это мне вставать, сдурел что ли?… - у меня в голове пронеслись картины одна придурошней другой… Достаточно сказать, что последняя мысль была: "Может, он меня в туалет поднимает, боиться, что сам не проснусь?"
Солдат исчез. Через минуту в роту вбежал сержант с повязкой "Дежурный по батальону" и , подбежав к моей койке, начал разоряться:
- Эй, сержант, давай, давай, подъём, быстро, мухой… Сейчас дежурный офицер придёт!
- Да чего вы пристали, уроды?
- А… Салага… Ё-клмн… Ты чё - не знаешь? Старшина должен вставать раньше всей роты и производить подъём...
- Вот блин!!! - я не на шутку расстроился… Мало мне сразу удовольствий от новой должности, так вот ещё одно, подъёмы производить…
Я встал,  быстро натянул штаны и сапоги и начал расхаживать по расположению туда-сюда, как сонный тигр, голый до пояса, в клетке. Наконец от тумбочки раздался крик: "Батальон, подъём!", который тут же эхом прокатился по всем расположениям: "Первая рота, подъём!", "Вторая рота, подъём", "Минбат, подъём!" и ленивое, извиняющееся от расположения взвода связи: "Взвод… вставайте, с-сучары…". Начиная от крика дневального, всё было не так, как в учебке.  И дневальный кричал тише, и сержанты не напрягались особо… И, самое главное, после всех этих криков я не услышал грохота множества ног… Я вообще не услышал, что бы кто-нибудь поднялся, а в своей роте - и не увидел. Отдельные одеяла пошевелились, выдавая этим, что под ними лежат живые люди, и на этом всё закончилось…
Меня охватила растерянность - с одной стороны, я должен производить подъём, но с другой - похоже, что никто больше его не производит… Ни сержанты, ни солдаты… Я решил прогуляться по другим ротам и посмотреть, что происходит там. Зайдя в расположение первой роты, я увидел сонное царство - спали все, надёжно, крепко, включая и сержантов… Выкрикнув положенное: "Рота, подъём!", сержанты надёжно укрыли верхнюю обнажённую часть тела одеялами и спали, свесив ноги в сапогах нискось с кроватей.
Потрясённый этой картиной, я решил поинтересоваться, что происходит, у дежурного по батальону. Дежурный стоял на крыльце казармы, курил и напряжённо вглядывался вдаль.
- Слушай, а чего никто не встаёт?
- А чего вставать, если дежурного офицера нету? Да пусть поспят пацаны, ты жопу-то не рви от старания… Всё равно орден не получишь.
- Дык я не рву…
- Ну и иди спи, когда кадет засветится - я свистну… Тогда и подъём настоящий будет…
Я прошёл обратно в роту, но ложиться не стал…Ну его к чертям, а то вдруг не проснусь, когда дежурный свистеть будет. Прошло минут 10 и дежурный заорал от тумбочки:
- Эй, подъём, подъём, Ерёма идёт…
- Ого! - подумал я, - ротный сегодня батальон поднимает…
- Рота, подъём!!! - заорал я, что было сил. - никто не шелохнулся…
- Ерёма на подъёме!!! - я просто превзошёл себя по громкости крика... Ни-фи-га… Все словно умерли. Я подбежал к первой койке:
- Звягин! Шура! Подъём!
Шура подёргался под одеялом и открыл один глаз:
- А почему я???
На этот простой казалось бы вопрос у меня не нашлось ответа. Но тут произошло чудо. Сигналом к чуду был размеренный звук: "Грюп! Грюп! Грюп!" - словно кто-то вбивал деревянные гвозди в пол огромным деревянным молотком. Это заложив руки за спину по коридору размеренным строевым шагом надвигался ротный.
Заслышав этот звук, почти вся рота слетела с кроватей как от разряда высокого напряжения. Я был потрясён - до чего же рефлексы на этот звук прочно внедрились в солдатсткие мозги. Кстати - не только в моей роте, но и во всех остальных  Ерёму  боялись пущё пулемёта.
И вот наконец ротный дошёл до нас. Со своей улыбкой до ушей и подбородком, торчащим вперёд он внёс себя в расположение роты. Рота уже практически вся к этому моменту стояла в коридоре, построенная и напуганная. Но несколько человек так и лежало в кроватях, с ними произошло то, чего я сам старался избежать, когда не стал ложиться. Проснувшись с утра и заснув вновь человек отрубается очень уж глубоко, и зачастую никакие крики и звуки до него просто не доходят. Вот и эти четверо мирно сопели, не реагируя ни на мои крики, ни на грозные шаги ротного.
- Сопли жуём, сержа-а-ант… - с ласковой улыбкой крокодила наклонившись ко мне пропел Ерёма.
- Никак нет, товарищ старший лейтенант!
- Нет?? А я говорю - да! Это что лежит? Это лежат ублюдки…Ты, Бурков, думаешь я их обозвал? - ротный вылупился на меня, и я подумал, что он сейчас вспыхнет от своей улыбки, как лампочка. - Ублюдок, сержант, это человек около блюда… Около большого и глубокого блюда.
С этими словами он подошёл к кровати ефрейтора Криводёра. Кровати в расположении все стояли перпендикулярно к стене, ногами в проход. Глаза у ротного стали сладкими от радости, и он спросил меня:
- Как ты считаешь, ему сейчас хорошо? Удобно?
- Наверное хорошо…
- А теперь? - ротный взялся рукой под спинку кровати и лёгким движением руки поставил всю кровать вертикально таким образом, что Криводёр оказался стоящим на голове и зажатым между стеной и кроватью.
- А-а-а!!! О-о-о!!! - послышались снизу, оттуда, где теперь находилась его голова приглушённые крики. - Что? Где?? Где я??
- Па-адъём! - сказал ротный и немного отклонил кровать от стены… Криводёр с грохотом вывалился в образовавшуюся щель, и схватив штаны и сапоги, убежал в коридор, в строй.
- Следующий, - сказал ротный, подходя к кровати, где спал Шерали Нуриев, маленький и шустрый узбек. Но Шерали неожиданно скатился с кровати и сбежал под общий хохот всей роты. Остальные двое так же, как и Криводёр, испытали удовольствие проснуться стоя на голове.
- Бурков, - ротный ласково посмотрел на меня. - Вот так. Только так. И не пытайся подружиться с солдатами. Солдат - это стадо, а ты - пастух. Всё. Веди роту на зарядку.